Сладкая парочка убийц разбила и поставила отряд братьев на грань уничтожения практически в первые же 20 секунд того, что с натяжкой можно было назвать боем...или бойней. Первыми выстрелами был убит брат Игнаций и еще двое или трое монахов. Не менее 5 или 6 было серьезно ранено, остальные же вжимались в землю в ожидании своей пули. Разбитый и деморализованный противник, которому поставлен классический мат в три хода. Это и могло стать концом их истории, но не стало. Война куда как сложнее шахмат, и в ней игрок, которому поставлен шах и мат может ответить - с черта два, игра только начинается.
Ни двое стрелков, ни жмущиеся к земля братья не учли выхода на сцену того, кого можно было назвать джокером, или чертиком из табакерки. Из табакерки, а вернее из своего паланкина он по сути и выкатился...Или выбрался, выскочил или вышел - тут уж показания братьев разняться.
А потом 95 летний старик - встал, и, не пригибаясь, и в полный рост пошел в сторону стрелков.
Братья теперь говорят о чуде - пусть говорят, это полезно. Но испуг, неумение целиться и шок от увиденного я бы тоже не отменял. В конце концов - это была в чистом виде психическая атака - атака старого 95-летнего человека на двух вооруженных убийц.
Раскинув руки, старческим, дребезжащим голосом, но в то же время громким даже для нестарого человека, он шел на них, читая псалом 'Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной...'. Обнаженная седая голова, раскинутые руки, открытая грудь и плащ - его серый плащ, развивающийся на ветру. Это была отличная мишень - и в него стреляют. Стреляют долго и упорно - в его плаще мы потом насчитываем добрый десяток отверстий, но ни одна пуля его не касается даже вскользь. Ни одна!!! И вот один брат, потом второй, третий начинают поднимать головы - с недоверием, и с ожиданием неминуемого. Но это неминуемое все не наступает и не наступает, а старик уже успевает пройти долиной смертной тени, и не убоятся зла, и теперь начинает читать боевую литанию Ордена...Первым не выдерживает Магнус - тихий носильщик паланкина, а за ним, как по команде и другие. И вот уже все - все кто жив и может двигаться на ногах - бегут в сторону стрелков. И у тех не выдерживают нервы - оба урода улепетывают прочь от домика, в степь, бросив родителей и сестру.
И жутко было наблюдать уже потом, после боя, как уже немолодые люди спорили за право внести в Цитадель их спасителя, и первыми поведать братии, людям церкви и просто мирянам о чуде, свидетелями которого они были.
А сейчас это чудо умирало. Ни одна пуля его не коснулась, не задела, даже вскользь. Но те силы, которые он отдал за право пройти свой путь в сотню твердых шагов и чтение молитвы, оказались последними крупинками жизни в его песочных часах.
Отец Томаш умирает, а я должен идти не исповедь.
Все течет, все меняется - меняются и правила. Исповедь может быть тайной и явной, публичной и частной, и даже глухой, когда умирающий не может отвечать. Эта же исповедь будет взаимной - сначала я отпущу грехи брату своему, а потом и брат Томаш примет мою исповедь, мое раскаяние, и мои грехи умрут вместе с ним. Правило не общее, но некоторые, таким как я, например, облегчить душу только перед очень святыми людьми, и главное, перед их смертью, и с их согласия. Мой исповедник - не сказал слова нет.
Маленькая чистая каморка, куда его отнесли, тихий свет свечей из пчелиного воска, и тело, в котором затухают последние угольки жизни. И я рядом.
Почтительность без ритуала приводит к суетливости, так говорил один из основателей Ордена. А потому и исповедь умирающего следует начать с ритуала.
Сначала приветствие. Но брат Томаш молчит, уставившись в потолок. И если бы не мерно вздымающаяся грудь, то могло бы показаться, что умирающий вовсе не погружен в свои мысли, а уже ушел вперед, оставив позади немощь старческого тела..
Следующий шаг - объявление цели визита, - Брат Томаш, я пришел облегчить Вам душу и прошу Вас о той же милости. В ответ - ничего. Только молчание, только чуть сипловатое дыхание, и взгляд, упершийся в низенький потолок кельи. Никакой реакции - брат Томаш молчит.
А теперь третий шаг ритуала исповеди - панегирик. Умирающий должен услышать, как много он сделал хорошего за свою жизнь. И тут мне везет. Очень трудно произносить хороший панегирик над 14-летним послушником помирающим от почечной колики, а за свои 95 лет брат Томаш успел сделать порядком, что бы сказать умирающему какой он был благостный, и как много доброго он сделал за свою жизнь.
Последние несколько десятков лет брат Томаш или лечил сам, или обучал других братьев премудростям врачевания. Об этом и говорю. О том, что многие стали здоровее благодаря ему, о том, скольких людей он спас - братьев, послушников, сестер, да и просто людей Ордена, обращавшихся к нему за помощью.
И тут брата Томаша наконец прорывает. Смех, страшный булькающий кровью горький смех наполняет келью.
Затем, спустя несколько минут, отдышавшись и откашлявшись, он начинает говорить.
- Мы стали здоровее? Да пожалуй, что да! Мы теперь не умираем от рака. Потому что его не диагностируем. Человек просто худеет и умирает.
И у нас нет проблем с аллергией на прививки. Дети просто умирают от дифтерии пачками и все.
- Да, но...
- И с замершими беременностями проблем нет. Она бывает была только одна - первая, она же и последняя.
- Брат, это все так. Но по сравнению с тем, что было еще лет 30 назад...
-Ага-ага...Маленький шаг для нас для монаха, и огромный для Ордена? Так кажется, говорят. Так скажи об этом полу-брату Игнацию. Внутренне кровотечение не смогли остановить, и его женщина умерла родами...Моя правнучка, кстати говоря.
- Мне очень жаль.
Снова кашель, но уже без злого смеха. Лицо брата становится красным.
- Вторая жена и первая жена моего сына умерли в родах, половина моих внуков и правнуков умерли от инфекций, которые тогда нам казались сказочными страшилками. И это сейчас, а не в эпоху основания. Так что не надо мне втирать про прогресс. Мы смогли лишь замедлить падение, и кое где начать карабкаться вверх.. - Умирающий замолкает. Но лишь для того, что бы откашляться и дать легким надышаться теплым летним воздухом. А затем продолжает. - И ведь у нас еще все не так плохо. Ведь кое-где дела обстоят настолько плохо, что зимородков после родов выносят на мороз. Их нечем кормить. Причем выносят дети постарше - им тогда достанется скудное молоко матери.
- Исповедь, брат. Вы готовы?
- А ты, вивисектор, к ней готов? А ну ее! Давай просто поговорим. То, что ты мне захочешь сказать - я и так знаю. Ты умеешь себя сам прекрасно прощать. Это хорошее качество - не утрать его. А я вот я так этому и не научился. Хотя, подозреваю, что на самом деле ты все прекрасно понимаешь.
- Брат Томаш, я пытаюсь быть...
- Заткнись! Из хорошего железа не делают гвоздей, а нормального человека не использовали бы как подопытную крысу в том опыте - как тебя. Но и гвозди тоже ведь нужны?!
- Все в руках Божьих...
- Да, все в его руках. Но столько людей с того дня погибло и умерло не самой хорошей смертью. Я вот ухожу. А ты все еще жив. Ты ведь один из последних, а возможно и самый последний, кто еще помни тот мир.
- Возможно.
- Грядут перемены. Мне так кажется.
- Да. Думаю, что вы правы. Есть что-то, что я могу для тебя сделать, брат?
Молчание. Долгое молчание.
-Братья считают меня героем, чуть ли не святым. Пусть считают. Доброе имя - это тоже хорошее наследство. Когда наступил день, который...в общем ты понял...у меня еще даже не на начал ломаться голос, а сей час мне должно быть под сотню. Я проделал долгий путь. Видел, как мир рухнул за пару суток, но это тогда, по началу, поняли лишь немногие. Видел, то, что наступило потом, и это мне хочется забыть даже сейчас. Видел, как прибыли и те, кто назвал себя апостолами, и основали Орден. И как свалился ты на нашу голову из прошлого двадцать зим назад.