— Зря!
Парень сделал шаг вперёд, ещё один… Лёха отшатнулся.
Парень тоже не отбрасывал тени, но при этом был совершенно реальным, ничуть не похожим на голограмму.
Но страшнее было другое. Теперь, на свету, он узнал лицо.
Он видел его несколько раз. На старых, очень старых фотографиях в фотоальбоме деда, который в последний раз смотрел ещё в детстве.
«А вот это, Лёшенька, твой прадедушка. Он был кадровым командиром — так это тогда называли. Погиб в почти самом начале войны в наших же местах — только училище успел закончить. А где похоронен — того никто не знает…»
Несомненно, это он. Стрижка ёжиком, почти детский подбородок, глубоко посаженные глаза…
Лёше стало страшно. Гораздо страшнее, чем в момент приезда на кладбище.
— Мы воевали ради того, чтобы ты, дурень, мог жить, — тихо сказал парень. — Чтобы ты мог просыпаться по утрам, радоваться, отдыхать, наслаждаться жизнью. Мы этого не успели. Это должны были успеть — за нас! — те, кто будут жить после нас. Но раз мы воевали зря, — голос его стал твёрдым, как стальной клинок, — раз вы не хотите помнить ни нас, ни того, что мы ради вас делали… значит, тебе не нужна твоя хорошая жизнь, верно?
Он протянул вперёд руку, и Лёша почувствовал, как всё тело пронзил ледяной холод. Словно могучая рука схватила его за горло. Взгляд его заметался, ища поддержки… но призраки, окружавшие поляну, тоже не сводили с него глаз, и от этого ему становилось ещё страшнее.
Где те трое, что привезли его сюда?
Их не было.
Чернота…
Лёша открыл глаза. Он лежал у себя в комнате, на диване. Было мокро и неуютно, в диван неторопливо впитывалась лужа. Тихонько отстукивали на стене китайские часы, но Лёше этот звук казался ударами молота по наковальне.
Перед глазами плыли круги, в ушах ещё стояло «…раз вы не хотите помнить нас…»
Лёша щёлкнул кнопкой торшера, глянул на пол, ища взглядом тапки… и через мгновение уже сидел, вжавшись в спинку дивана.
Ноги его были полностью извозюканы в земле. Жирной и бурой, как в окрестностях мемориала.
Остаток ночи Лёша просидел, съёжившись на диване. Голова была абсолютно пустой…
6. Долгий гудок
Я не помню своего рождения. В памяти остались лишь глухие удары парового молота.
Но помню, как маневровая «овечка» вытащила меня за сцепной крюк на рельсы перед заводом, и я увидел своих братьев. Десятки братьев, если не сотни.
Выкрашенные свежей чёрной краской, с яркими белыми номерами на будках, с выпуклыми гербами с красными лентами и серпом и молотом, многие — с красными звёздами на дверцах котлов. С огромными красными колёсами с белыми бандажами, с дутыми щеками цилиндров.
Уже потом я узнал от братьев, что мы, паровозы серии «Э» — рабочие лошадки стальных дорог. Наши отцы начинали ещё при царе, нося на будках двуглавых орлов, наших старших братьев строили в Швеции и Германии, пока наша страна поднималась из руин после двух войн. И вот теперь настал наш черёд.
Я помню принимавшую меня уже в депо бригаду — трёх человек в промасленных спецовках. Они ловко, как кошки, взобрались по лесенке в будку, привычными движениями опробовали движения контроллера и реверса, открытие-закрытие вентилей, с металлическим лязгом открылась дверца топки — ещё не разу не разжигавшейся… Кто-то из них ласково похлопал по обтянутому кожзаменителем подлокотнику окна:
— Добрая машина… Сработаемся, братец.
— Счастливого пути! — крикнул кто-то — наверное, инженер. Мой крюк отцепили от колонны братьев, и местная маневровка, тоже «овечка», пискнув сигналом, потащила меня по бесконечной паутине рельсов.
Вот и водоразборная колонка — рабочие сноровисто повернули хобот, подсоединили рукав, и в танки моего тендера потекла вода. Больше, ещё больше — выше верхнего водомерного краника! Потом — чёрные от угольной пыли пути и кран с грейферным ковшом, бухнувший в новенький и пока чистый тендер огромную жменю угля, потом ещё и ещё одну, покрывая всё вокруг невесомой едкой чернотой.
Бригада тоже чёрная, кочегар вовсю шурует лопатой, а в лоток тендера ссыпаются всё новые и новые куски антрацита. Из трубы валит чёрный дым.
О, это незабываемое ощущение от разгорающейся топки, от пропитывающего всего меня жара, от бегущей по жилам воды, превращающейся в пар, от того, как он наполняет трубки, как ползёт по циферблату стрелка манометра…
— Есть, десять. Трогаем!
Рука машиниста тянет за шнур, и я с удовольствием пускаю отсечку пара на сигнал. Медный гудок, брызгаясь моментально конденсирующимся паром, заходится в свисте.
Пар хлынул упругой волной в цилиндры. Медленно, словно нехотя, стронулись с места поршни — на сей раз сами, а не через шатунный механизм колёс. Ты таскала меня, «овечка» — теперь я сам, если надо, потащу хоть тебя, хоть десятки вагонов с грузом!