Движется ручка регулятора — давление пара в цилиндрах растёт, скорость увеличивается. Десять почти полутораметровых ведущих колёс, связанных дышлами, синхронно отталкиваются от полированных моими братьями рельсов. Взмах флажком стрелочника — перестук колёс на стыках, поднятое крыло семафора — и я вырываюсь на простор прямого пути.
Депо остаётся позади — и мои братья, которым ещё предстоит выйти на работу.
Мы справимся, ребята. Мы и наши бригады.
Посвистывает ветер, расходятся вдоль насыпи струи отработанного пара, стелется дым от хорошего угля… Заливисто свистит гудок.
Доброй нам работы — на добро людям!
Веерное депо — мой новый дом. Депо старое, ещё царское, посёлок на берегу реки, уже перерастающий в небольшой город, мощный мост через реку… Мои братья — как чёрные тяжеловозы, вроде меня, так и зелёные пассажирские красавцы. И люди — много хороших людей. Тех, кто бережливо водил меня на север и юг, запад и восток, следя за уровнем пара перед подъемами, вовремя подсыпая на рельсы песок зимой, кто ухаживал за мной на стоянках, кто отмывал меня от угольной пыли и копоти, кто подкрашивал надписи и эмблемы…
Мирная жизнь и работа — что может быть прекраснее?
Но кто же знал…
Никто не ждал войны. Наверное, её никто никогда не ждёт, особенно таким приятным тёплым летом. Никто не предназначен для того, чтобы уничтожать себе подобных — это же ненормально. Но я видел и проходящие мимо бронепоезда, ведомые моими братьями, затянутыми в сталь с макушки и до рельсов. Значит, так надо — и кто не встанет в строй, неся оружие, тот должен работать.
Ради победы.
Люди тоже это понимали.
Да, они стали нервными и уставшими. И их как-то сразу стало меньше — потом я узнал, что многие ушли на фронт, как и мои братья. Туда, откуда можно не вернуться. Я не знал, как это выглядит, пока осенью фронт не пришёл к нам…
В городке было шумно и суетливо. Мы работали почти круглыми сутками, людей вдруг стало наоборот много, появились те, кого называли беженцами. Я видел этих людей по дороге — они толпились на станциях и полустанках, испуганные и потерянные, и часто провожали глазами мой грузовой состав — мы не брали пассажиров. Многие брели вдоль железнодорожного пути, спотыкаясь и обходя болотины.
От чего они бежали? Я не знал… но узнал в тот ужасный день.
В этот день на станцию с воем обрушились бомбардировщики, и всё вокруг превратилось в ад. Городок стал даже не полем боя, а полем побоища. Одного из моих братьев взрывом разорвало на части. Мне — повезло, и я думал — а как же люди? Они ведь не железные, в отличие от нас.
Но, кажется, они всё же были даже не железными — стальными, и всё, что происходило потом, постоянно об этом напоминало.
Нам приходилось кормиться дрянным углём или дровами — люди часто ели один лишь хлеб и какие-то увядшие овощи. Но сколько в них было сил! Казалось, большинство людей отдают себя работе целиком, без остатка. Они, валясь с ног от недоедания и усталости, измотанные бомбёжками не меньше нас, потерявшие близких — умудрялись не только жить, но и работать. Они готовили нас к рейсам, они водили поезда там, где беспрерывно был слышен грохот вражеских орудий, там, где чернели воронки от взрывов, там, где под откосами валялись останки вагонов… и моих братьев. А сколько там полегло людей — мне и представить страшно.
Они выводили нас с грузом и пассажирами оттуда, откуда, казалось, не было выхода. А отработав смену, они даже не шли отдыхать, а помогали другим!
Этих людей было не перешибить даже котельным зубилом. Они даже ремонтировали колосники, не гася топок, чтобы не гасить и заново не растапливать паровозы, а выпустить их в рейс как можно скорее!
Но были у них и свои праздники. Я слышал объявление по радио о том, что прорвано кольцо врагов вокруг Ленинграда, и я видел, как ликовали люди. И ведь это тоже результат их упорного труда, их работы на износ — но радость, которую я тогда видел, однозначно этого стоила.
Почему в ночной рейс выбрали именно меня? Я не знаю. Может, у меня была достойная бригада, а может, я просто стоял ближе других — ведь все бригады были достойными. Но делегация в сопровождении какого-то важного, пусть и издёрганного на вид и исхудавшего железнодорожного начальника взобралась именно в мою кабину. Посыпались приказания — убрать фонари… завесить кабину брезентом сверху донизу… Укрыть любые щели, откуда может просачиваться свет… Ночь. Это будет ночь.
Как? Как можно работать по-кошачьи, не глядя, думал я? Мне не нужно видеть то, что перед собой — меня ведут люди, но… люди не могут видеть в темноте. Особенно сейчас, когда на месте рельсов может оказаться воронка! Когда нужно двигаться так, чтобы не попасть под бомбёжку или обстрел — рядом стоит мой брат, его ремонтируют как раз после налёта, он изрешечен пулями…