Но, похоже, люди готовы были сделать это.
Состав формировался в темноте и тишине. За мной прицепили цистерну, пассажирские вагоны, и лишь за ними товарные — ехала не только основная бригада, но и запасная, и ещё какие-то люди… Вечер, серый февральский вечер. Подвывание ветра — и это единственное, что мы слышали, отправляясь. Машинист не потянул рукоять гудка, и я не стал давать свисток отправления — значит, так надо, лишь сыпануло под ведущие колёса песок из сушилки, чтобы проще было тронуться с места.
Порошащий снег, снежные заносы, дающие какое-то карикатурное подобие света, отблески зарниц где-то вдали — нет, это не зарницы, это… обстрел. В той стороне Ленинград — значит, груз идёт именно туда, к ледовой дороге. Он пойдёт туда, где в осаде всё ещё находится миллионный город, в котором мне приходилось бывать ещё до войны. В войну — уже нет, железную дорогу перерезали. Моих братьев, для которых была работа здесь, вывозили оттуда по воде, на баржах — как и людей.
Остановка — долгая. Фонари сняли — значит, впереди ждёт тьма. И — обстрел. На одной из станций мы стояли долго, очень долго, содрогаясь от канонады.
И опять — в темноте, на ощупь, с черепашьей скоростью… Днём, в мирное время, я прошёл бы этот путь часа за три, а то и быстрее — даже с тяжёлым составом. Я не мог понять — как, КАК люди могут работать в полной темноте, прикрывая куртками и брезентом даже топку, открываемую для очередной лопаты угля?
Напряжение нарастало. Уже отошёл в сторону путь — дорога новая, незнакомая… Тускло светят фонарики сигналистов — значит, рельсы в порядке. Свист снарядов… и разрывы. Они не знают, что мы здесь… но, уверен, стреляют именно в нас. А земля…
Земля словно выжжена, будто на неё вывалили горящий уголь из гигантской топки. Торчат обугленные стволы деревьев. Всё изрыто и перекопано… нет, не перекопано — это результат обстрелов. Где я? Что за незнакомые места? Я ведь не уезжал далеко, я где-то… у нас.
Да это же прорванное кольцо. Вот оно что. Те места, сквозь которые почти полтора года не было ни прохода, ни проезда.
А тут — железная дорога. Как? Когда?
Да вот только что. Сколько прошло с момента прорыва, две недели?
Они, эти люди, сделанные словно из стали, строили её все эти две недели. Они строили — а враги перепахивали это место из пушек. Бомбили. Наверняка засылали диверсантов.
Но дорога — вот она, и я сейчас ползу по ней.
Ночью, без света — теперь ясно, почему. Любой лучик — и сюда обрушится огонь, и эта земля превратится в ад. А за моей спиной — четыре десятка вагонов, почти тысяча тонн груза. Теперь я знаю, какого — продовольствие, боеприпасы. Именно то, что сейчас нужнее всего Ленинграду.
Тускло мелькают направленные лучики — путь в порядке. Глухо вздыхает паровая машина, я изо всех сил стараюсь, чтобы не выбросить из трубы сноп искр — но бригада у меня сегодня отличная, они сами знают это, и мне с ними легко. Смогли бы другие? Наверное, смогли бы — потому что надо.
Дорога ходит ходуном, несмотря на малую скорость, и я не сразу понимаю, что нахожусь на мосту. Ненадёжная на вид бревенчатая конструкция напоминает муравейник — сложное хитросплетение опор и подкосов, мост, построенный через реку, зимой, да ещё и под носом у врага, под непрестанными обстрелами! Люди делают невозможное — значит… значит, и нам надо попытаться.
Как-то мы выбрались на твёрдую землю, потом даже смогли увеличить скорость. Тяжело… как же тяжело, да ещё этот мороз… Замёрз один из инжекторов, и бригада разогревала его горячими поленьями. Потом долго стояли на каком-то полустанке, и уже утром, когда забрезжил серенький рассвет, люди взялись украшать меня — лентами, флагами, еловыми ветками.
Медленно, почти не разгоняясь, мы вошли в Ленинград. Вошли с непривычного направления — с севера. Стук колёс, состав болтает на стрелках — кажется, впереди вокзал. Прибыть на вокзал — немного странно для грузового паровоза.
На моих мостиках вдоль котла — толпа народу, никогда не видел столько. В кабине, помимо бригады — железнодорожное начальство. Зачем? Показать, что это он, начальник, привёл сюда этот поезд, а вовсе не машинист? Бог вам судья — правда всегда одержит верх, не сейчас, так после.
Начинаю тормозить, давление в цилиндрах придержано… Где-то впереди играет оркестр. Слышны радостные крики.