По периметру зала стояли люди. Много людей. Стояли молча и смотрели на уверенную и успешную молодёжь и на него, на Директора.
Люди в ватниках и ватных штанах, в шинелях, пилотках, касках и будёновках. С погонами и довоенными петлицами. В танковых комбинезонах, в командирских плащах, в гимнастёрках. С винтовками, автоматами и пулемётами в натруженных руках. С перебинтованными руками и головами. В сапогах и в раздрызганных ботинках с обмотками.
Неужели реконструкторы влезли сюда, мелькнула мысль. Мелькнула и исчезла — во-первых, реконструкторы спешно ушли переодеваться, греться и сушиться почти сразу после окончания мероприятия, во-вторых — среди них не могло быть людей в петлицах, ведь нынешнее шоу проходило по мотивам последних дней войны. И главное — тут почти ни у кого на сапогах не было той самой бурой, почти болотной жижи, которой столь много было на нынешнем поле…
И глаза. У реконструкторов, даже замёрзших, невыспавшихся и уставших как собаки (что греха таить, Директор понимал, что сегодня это именно так — из обещанного перед мероприятием он не обеспечил выполнения даже половины), не бывает таких глаз, пронзительных и пустых одновременно. И такого запаха сырой земли…
Он моргнул…
Периметр зала был пуст. За спиной послышался ропот — Директор, обернувшись, увидел толпу молодёжи с вытаращенными глазами, многие были бледны как мел.
Мне это… померещилось? Или не померещилось? Или… не только мне?
Директор, пробурчав что-то невнятное, одним глотком допил из бокала, не почувствовав вкуса, криво улыбнулся студентам и быстрым шагом ушёл из зала, попутно прихватив со стола бутылку коньяка. Скорее… куда-нибудь, подальше отсюда. Подальше…
Минут через пять, когда молодёжь уже начала понемногу отходить, в двери зала ввалился мокрый от дождя человек в камуфляжке и берцах, с рюкзаком и винтовкой в чехле — значит, как раз уже переодевшийся реконструктор. По лицу его видно было, что сюда он попал совершенно случайно. Оглядев ошарашенную молодёжь усталыми глазами, спросил, нет ли кофе. И, кажется, очень удивился, когда ему налили не только в стаканчик, но и в термос…
Было ли что?
А может, ничего и не было…
2. Вы должны жить
Маша тяжело рухнула на скамью, привалилась головой к холодной оштукатуренной стенке. Как же она устала…
Душная летняя ночь накрыла тихий северный городок, словно покрывало. Где-то в темноте зудел комар, вокруг свечи, убранной под стеклянный колпак, вертелась пара ночных бабочек. Трёхлетняя Леночка тихо посапывала под лоскутным одеялом.
Работа выматывала. Кто-то, кажется, завидовал Маше, считая маслозавод «тёпленьким местечком», но таким людям явно не приходилось ворочать тяжести с утра до ночи. Куда ещё может попасть 25-летняя деревенская женщина с двумя классами образования? Мужчин на производстве почти не было — да и муж, Лёшка, раньше работавший здесь, ушёл на фронт ещё летом 41-го. Где он сейчас? Кто знает… Кажется, их бросили куда-то под Ленинград. Писал Лёшка мало, письма шли долго, а в последнее время вообще прекратились. А ведь Лёшка ещё на финской войне был контужен…
Маша отдёрнула занавеску, выглянула в мутное окошко — ни огонька. Глубокий тыл, но все равно светомаскировка… Впрочем, белые ночи — всё и так видно. Силуэт церкви по соседству чётко выделялся на фоне неба — сейчас в ней располагался склад и мастерские, а надворные постройки были отданы под жильё, в одной из таких пристроек и жили Маша с Леночкой.
Лёшка… Как он там?
Женщина закрыла глаза. Сразу навалилась пустота, желание сползти по стене и завалиться спать прямо тут, на лавке…
Шорох. Мыши?
Маша вздрогнула — за столом сидел человек, тускло освещённый сбоку свечой. Знакомое круглое лицо, хоть и измождённое, прядь волос на лбу… Лёшка?.. Лёшка!
Маша рванулась к мужу, едва не опрокинув по пути табурет. Обняла его — скорее даже повисла на шее. Сил радоваться или плакать уже не было.
Лёшка сильно исхудал, оброс щетиной, от него пахло порохом и костром. Пилотка с маленькой эмалевой звёздочкой криво сидела на голове, в волосах виднелась седина. Вылинявшая гимнастерка с вытертыми и выгоревшими петлицами, шаровары, протёртые на коленях, несмотря на нашитые наколенники…
Он крепко обнял Машу, гладил её по спине, прижал к щеке её голову с густыми волосами, стриженными коротко, «по-городскому»…
— Маруся моя, Маруся… Леночка моя… Как же я по вам соскучился…
Маша отпрянула, хотела было растолкать Леночку, но Лёшка сделал рукой знак — не надо, и женщина тихонько села к столу, подвинув табуретку. Она даже не знала, с чего начать разговор — очень уж этот визит оказался неожиданным.