Лёшке же досталась винтовка старая, ещё дореволюционная, гораздо длиннее других, с толстенным ложем и гранёным казёнником. В пирамиду её было не поставить — длина не та, пришлось прислонить к подоконнику.
Задёрганный молодой лейтенант с осунувшимся лицом, сопровождавший новобранцев, куда-то убежал, оставив за себя пожилого старшину с густыми усами, чем-то похожего на заводского повара, на которого для чего-то надели вместо поварского халата и колпака гимнастёрку и пилотку. Старшина распустил завязки вещмешка, вытащил кипу малиновых петлиц и стал их выдавать, сверяясь по бумажке. Те, кто заранее озаботился иголками и нитками, стаскивали через голову гимнастёрки и сразу начинали пришивать петлицы, другим оставалось ждать.
Лёша сидел, старательно протыкая ткань прихваченной из дому иголкой, а мысли разбегались в стороны.
Враг будет разбит? Победа будет за нами? Да, скорее всего, именно так. Товарищ Сталин сказал, что силы врага тают — значит, так оно и есть. Но… но они ведь идут вперёд — иначе жители не строили бы укрепления, иначе не было бы этой мобилизации, иначе… иначе не было бы страха.
А страх окутывал липким одеялом, несмотря на солнечный день. Война, которая раньше была лишь в рассказах Гайдара, подступила в реальности — и Лёшка отчего-то очень чётко понимал, что вернутся домой не все. Ох не все…
Он полуобернулся, взглянул в окно — по дощатому перрону растекались клубы пара. Паровоз медленно полз мимо вокзала слева направо — значит, поезд пойдёт на Ленинград. Как там сейчас? Лёшка не был в городе трёх революций ещё с прошлого лета. Эх, побывать бы… А может, и удастся — кто ж знает, куда нас отправят? Может, и под Ленинград.
Иголка, пробив ткань, вонзилась в палец, Лёшка поморщился. Откусил нитку и, отдав иголку с ниткой соседу, долговязому Андрею с Мурманской улицы, до войны работавшему в депо, натянул через голову гимнастерку. На гимнастерке еще не разгладились складки, не выветрился едкий запах пыли — видимо, одежда несколько лет пролежала на каком-то складе.
Какая же ерунда лезет в голову… Сколько мы тут ещё пробудем? Четверть часа, час, день? Перед глазами почему-то скакали картинки — вот он, маленький, с родителями за городом, на лужайке, расстелено покрывало, смеётся отец, улыбается мама, а он хочет убежать туда, к речушке, над которой парят огромные стрекозы… Вот первое сентября, первый раз в первый класс — двухэтажное здание школы с белёным фасадом и деревянными крыльями, а напротив её — огромная площадка для футбольных матчей перед железнодорожным клубом… А вот девятый класс, школьный сад, густой запах цветущей сирени — и Ленка, хитро прикладывающая палец к губам — дескать, тише… Слесарные мастерские, Михалыч с шаблоном, удовлетворённо кивающий — деталь у Лёшки получилась как надо…
Ленка… Ленка, где ты сейчас? С родителями Лёшка попрощался час назад, а Ленка не появлялась уже несколько дней. Неужели так и не увидимся?
В толпе мелькнула фуражка — тот самый лейтенант. Машет рукой:
— Рота, становись!
Новобранцы поднимались, подпоясывались ремнями с пока ещё пустыми подсумками, закидывали на плечи потёртые вещмешки с захваченными из дома припасами, разбирали из пирамид винтовки. Лёшка тоже взял свою трёхлинейку — окованный железом приклад с непривычки проскрёб по полу.
— Грузимся в вагоны, — говорил лейтенант, пытаясь перекричать гул. — Поезд у перрона. Наши вагоны — два первых от паровоза. Что стоим? Бегом!
Значит, тот самый поезд… на Ленинград.
Топот сапог и ботинок — у кого что. Волочатся чьи-то обмотки — видимо, не успел намотать, заткнул конец, тот распустился… Люди расступаются, пропуская новобранцев — да уже не новобранцев — бойцов. По перрону — вперёд! Дощатый настил ходит ходуном от ударов молодых ног.
Паровоз, окутанный клубами пара, кажется тёплым и уютным. В окно выглядывает машинист — в мятой фуражке, но чисто выбритый, несмотря на суету вокруг. Двери двух теплушек отодвинуты в сторону, по перрону под ними расстилается белое облако пара, и бойцы словно прямо из ниоткуда вспрыгивают на подножку, подавая друг другу руки. Других теплушек в составе нет — платформы с грузом под брезентом…
Ногу на подножку, Димкина рука втягивает Лёшку в вагон, гулко стукает приклад винтовки по полу. В вагончике уже не протолкнуться, а в него забираются всё новые люди. Как сельди в бочке, вспомнил Лёшка слышанную где-то фразу.
— Лёшка! Лёёёёёшка!
Неужели?
Распихивая товарищей локтями, Лёшка еле пробился обратно к двери. Вон она, Ленка, на перроне, оглядывается по сторонам — со смешными, почти детскими косичками, в синем ситцевом платье в мелкий цветочек.