Два часа он, почти не напрягая памяти, рассказывал всё то, что собирал уж лет десять, и жалея лишь об одном — что нет с собой распечатанных копий старых документов…
О той части, где служил Дмитрий. О брошенной в новгородских лесах 2-й Ударной армии. О кровопролитных боях. О храбрости и стойкости. О голоде и лишениях. О том, что готовятся поисковые отряды, которые будут искать павших бойцов — и не только там, а по всей стране. О том, что пройдёт время — и архивы раскроют всем желающим…
Потом вспомнили брата Станислава Коротина, штрафника — попал в штрафбат за самоволку, очень уж любил жену… Заговорили о Невском пятачке, о переправах в районе Невской Дубровки, о Блокаде, о том, как такие, как брат, бились, защищая эту землю от коричневой чумы.
Слава понимал, что не может указать «ни камень, ни крест» — но может заменить коварное «пропал без вести» вполне конкретными датами, цифрами, именами, местами.
Местами, куда можно принести цветы.
Тетрадные листки на столе всё покрывались и покрывались записями, и в какой-то момент Слава вдруг понял, что рассказывать больше нечего — по крайней мере рассказывать так, чтобы не раскрыть себя.
— Вот и всё, наверное, — виновато развёл он руками. — Вы уж простите, что не было возможности принести вам сами документы…
Бабушка молчала, теребя в руках платок, давно уже мокрый от слёз.
— Сынок, ты уже сделал то, что мы не смогли за сорок лет, — наконец сказала она. — Ты главное принёс — весточку… Весточку от моих Димки и Стасика. После стольких лет молчания… Спасибо тебе.
Слава почувствовал, как в горле встал комок.
— Вам спасибо, — просипел он. — Именно вы выдержали… ту войну.
Он резко встал:
— Простите, мне… пора. Здоровья вам и счастья.
— Ой, это как же… — засуетилась бабушка. — Оставайтесь, покушайте, сейчас Славик из школы придёт, потом дочка и зять с работы…
— Извините, — Слава понял, что его начинает трясти. — У меня ещё много дел… на сегодня.
Какие у тебя дела? Ты незнамо когда, ты пропал во времени, единственные близкие тебе люди — здесь.
Да, здесь. И я не хочу сбивать в кучу их жизнь. Я уже сделал то единственное, что мог. Дал то единственное, чего им много лет не хватало. И получил то, чего много лет не хватало мне — понимание того, что я собирал эту информацию… не зря.
— Как хоть вас зовут?
— Вячеслав. Вячеслав… Коротин.
Девичья фамилия бабушки, она же фамилия её братьев, выскользнула сама собой.
— Вы… один из моих племянников?
Слава помотал головой.
— Знаете, — помолчал он, — наверное, все мы немного родственники. Те, кого коснулась… та война. Прощайте!
Он вышел в подъезд, прикрыв за собой дверь, спустился по лестнице, вошёл в тёмный тамбур, толкнул внешнюю дверь…
Не открывается.
Тяжёлая, железная дверь. Тускло горит светодиод рядом с кнопкой электрозамка.
Слава почувствовал, как отяжелело всё тело. Надавил кнопку — пиликнул домофон, разблокируя дверь.
Ночь. Точнее, поздний вечер. Примерно столько времени, сколько было после выхода из кафе.
Он вытащил из кармана мобильник — сеть есть. Вызвал такси, посмотрел в чёрное небо, задумчиво покачиваясь с пятки на носок.
Что это было? Сон с лунатизмом? Игры разума? Сумасшествие?
Да какая разница… Главное — ясен ответ на своё же высказывание.
Единственное, что мы можем сделать в прошлом, не навредив — дать людям понять, что их и сделанное ими помнят.
11. Протокол
— Ну давай, говори, не мнись, — капитан ободряюще махнул сержанту, хотя у самого настроение было отвратным. Кому охота ночью сидеть на дежурстве? Лучше уж дома, с семьёй…
Но хоть на дежурстве, а не мобилизован — и то хлеб.
Сержант поёрзал, прямо так, стоя, и начал говорить, глядя в мятую бумагу:
— В двадцать три сорок поступил вызов. Это вот здесь, — он сделал шаг к висевшей на стене карте района города и ткнул в неё авторучкой. — Памятник этим, освободителям.
Капитан кивнул — место он знал. Простенькая композиция из трёх то ли бронзовых, то ли отлитых «под бронзу» солдат — в ватниках и плащ-палатках, с «трёхлинейками» и автоматами. Поговаривали, что памятник готовят к сносу — как и многие другие. Наследие тяжёлой эпохи, как говорили обычно.
— Вызов первый? — на всякий случай уточнил он.
— Нет, — помотал головой сержант. — Были ещё два, около двадцати трёх ноль-ноль. Сообщали, что у памятника трутся люди, пятеро, выкрикивают лозунги, жгут факелы… Мы, как нам и велено, игнорировали.
— Правильно. Валяй дальше, — кивнул капитан.
— На этот раз сообщили, что была стрельба, и у памятника лежат пять тел. Наш наряд и «Скорая» прибыли на место одновременно, в двадцать три сорок восемь.