Котенка стала бить мелкая дрожь.
— Они идут, — сказал я, — Видишь, идут.
— Они успеют?
Я посмотрел на экран, хотя там не было ничего полезного. Рассчеты были просты и я давно сделал их и держал в памяти. Но мозг, как и руки, всегда цепляется за привычные мелочи, тянет время…
— Они прибудут почти одновременно — герханский корабль и имперский. Разница не больше пары часов, но на самом деле кто из них придет первым я не знаю. И не узнаю до последней минуты, вероятно. Игра продолжается, Шири.
А он устало посмотрел на меня и сказал:
— Кажется, я устал играть, Линус.
ГЛАВА 20
Было холодно. Ветер облизизывал кости отвратительным ледяным языком, глаза слезились, а веки напротив вдруг оказались толстыми и теплыми, из-за чего смотреть было еще труднее. Я стоял на верхней площадке башни и за огромными камеными зубцами покачивались, как волны в штормовую ночь, синие, черные и серые угловатые тени деревьев. Их движение были плавны, но грозны, иногда даже казалось, что не ветер заставляет их качаться, а напротив, эти гигантские опахала заставляют ветер дуть, пронизывая, кажется, насквозь двойную каменую кладку и задувая площадку башни.
Площадка была круглой, пол из старых, но ровных — одна к одной — плит. Залитая тусклым светом трех Герханских лун, она выглядела как посадочная площадка, с которой только что стартовал небольшой фрегат. И ветер — всего лишь отзвуки его испепеляющего дыхания, а качающиеся кроны — разлетающиеся клубы пыли.
— Здесь холодно в последнее время, — сказал Элейни, — Осень на Герхане год от года все более холодная.
Он стоял на самом краю, примостившись к зубцу и выставив ногу в бойницу. Он выглядел старше, черты лица проступили жестче, четче, взгляд тоже был другой. Эти глаза принадлежали Элейни, но в последний раз, когда я видел их, они не выглядели так, как сейчас — двумя проточенными ветром в каменой стене щелками. А внутри этих щелок они по-прежнему были зеленые. Как спокойное море в теплый весенний день.
— Здесь никогда не было тепло, — пожаловался я, ежась, — Поэтому я всегда улетал отсюда, переждав лето.
Нет, в последний раз они не были зелеными. Они были большими, ужасно большими, и не зелеными, а какими-то блекло-синими, как тающий весной снег, такиими же тусклыми и застывшими. И в них больше не было выражения.
Но сейчас их взгляд был иной.
— Замок тоже тебе никогда не нравился, так ведь?
— Ты же знаешь, я всегда не любил эти каменные склепы с тухлой родовой паутиной по стенам.
— Линус ван-Ворт… Ты всегда любил море.
— Да.
— Свобода? Хаос?
— Жизнь. Переливы, меняющиеся цвета, бесконечность направлений. Шторма, течения, подводные рифы.
— И смерть, если вода попадает в легкие.
— Всегда есть вероятость того, что воздуха не хватит до поверхности.
— Наверно, за это ты тоже его любишь. Риск. Ты всегда любил рисковать. Сколько я тебя помнил… Сейчас тоже, да? Ты ведь не смог долго оставаться в стороне. Тень не для тебя, верно?
— Это зависит не от меня, — сказал я и почувствовал, как слаб собственный голос. Затихающий порыв ветра.
— Конечно. Во всем виноват варвар, правда?
— Он не виноват.
— Линус…
Он подошел. Я не видел его шагов, просто он оказался передо мной. Так бывает во сне. И я еще отчетливей увидел его лицо. Прекрасное, даже у самых совершенных статуй не бывает такого, сочетание несочетаемого — дерзость, покорность, отвага, скромность, решительность… Глаза — бездонные провалы непонятного цвета, но в них, где-то во втором слое, или в десятом или в сотом, светится что-то. Знакомое и в то же время пугающее. Завораживающее, как свечение шаровой молнии. Далекое, но понятное. Очень опасное и невыразимо прекрасное.
Волосы у Элейни были золотистого, привычного для Герхана, цвета, но теперь они выглядели жесткими и ветер даже не шевелил их. А по правой стороне шеи, из-под уха, текла тонкая струйка крови. Ей неоткуда было взяться,
Элейни застрелился из логгера, но я видел эти потеки и знал, что если прикоснусь, на пальцах останется жирный багровый мазок — как тогда, когда я запачкал руки в вине.
И мне стало страшно, потому что я понял — продирающий холод не от ветра. От Элейни. А он улыбнулся мне — как обычно, у глаз пояаились тонкие стрелочки-морщинки. Он понимал. И приблизился еще, так что его волосы почти коснулись моего подбородка.
— Он заставил тебя, да? Он был слишком беззащитен, а ты слишком устал. У тебя не было выбора.
Правду, Линус. Пусть она сожжет твою глотку, но дай ей выход наружу. Не заставлей ее испепелить тебя изнутри.