— Вот тебе поесть, — сказал я, — Ты, наверно, голоден.
— Засунь это себе в… — он запнулся. Врядли от смущения, просто не знал подходящего слова на имперском.
— И тебе доброй ночи, — устало улыбнулся я, — Еду я ставлю здесь. Она не отравлена и там нет никаких психотропных препаратов. Можешь есть смело. Если бы я хотел чем-то тебя напичкать, поверь, у меня было бы достаточно времени… Ешь. Потом ложись спать, твой организм очень утомлен и еще не акклиматизировался к этой планете. Будить тебя не буду, отдыхай сколько влезет. Твою дверь я не запираю — снаружи ее нельзя заблокировать, а внутреннюю блокировку я отключил. Я буду спать на верхнем ярусе, это на этаж выше. Пожалуйста, не совершай глупостей — я могу сделать тебе неприятно. Даже очень неприятно, если захочу. Понимаешь?
Он это прекрасно понимал. Но зеленый огонек не угасал, этот зверек не торопился убирать уже выпущенные когти. Мне почему-то захотелось приблизиться к нему, закутать по самый подбородок в теплое одеяло и уложить спать, поглаживая по волосам. Смешной и беззащитный котенок, достаточно взрослый для того чтобы орудовать когтями, но слишком юный для того чтобы позволять себе сомнение.
Я знал, что не подойду к нему и не укрою, что он половину ночи будет сидеть в углу, голодный и замерзший, с мокрыми волосами. И что я никогда больше не осмелюсь прикоснуться к нему.
— Доброй ночи, — сказал я, — Ради Космоса, путь тебе приснится что-то приятное!
ГЛАВА 5
С утра, только проснувшись, я вышел на «Мурене» в море, ловить кусачек. Поздней весной они любили облепить рифы неподалеку от маяка. За кусачками я ходил редко, их вкус мне приелся еще в первый год — слишком маслянистый и сладкий, как для меня. Но время от времени я брал пару крепких сетей, резак и гидрокостюм с аквалангом и выходил к рифам. Это успело стать приятным развлечением, хоть и не сулило ничего хорошего для меню.
Кусачки — это такие мелкие моллюски, в чем-то сходные с земными, свое мягкое нежное тело они прячут в двустворчатой раковине, такой крепкой, что приходится орудовать силовым лезвием чтобы вскрыть ее. Края у раковин не овальные или круглые, как часто бывает, а неровные, покрытые с обоих сторон мелкими зубчиками. Эти зубчики помогают кусачке намертво запираться в своем домике в случае опасности.
Сомкнув створки, кусачка думает, что она в полной безопасности. Ей ничего не надо — морскую воду она может процеживать сквозь микроскопические поры в скорлупе, отфильтровывая планктон и другую полезную мелочь. Ей не нужен обычный воздух и солнце. Ее не пугают болезни — ведь моллюски не болеют. Она самодостаточна и, спрятавшись в своей маленькой крепости, наверняка думает, что может жить так вечно. А потом кто-то поддевает края лезвием резака и, прежде чем она успевает сообразить, что произошло, в раковину врывается свет — свет и воздух — а ее саму вырывают с мясом и бросают на сковородку. Я когда-то подумал — сколько она успевает понять, прежде чем умирает? Прежде чем что-то так грубо врывается в ее крохотный, уютный и безопасный мирок?..
Глупость, конечно, кусачки слишком примитивны даже для того чтобы иметь мозг. И думать они не умеют.
«Наверно, она так до конца и не верит в то, что сейчас погибнет, — подумал я, щурясь от яркого, бьющего в глаза солнца, — Даже если прожила в своей скорлупе совсем немного. Года четыре…»
«Мурена» шла легко, дерзко и уверенно вспарывая носом волну, за ней оставался легкий клиновидный след. Море довольно плескалось у борта, качая на своих волнах мириады желтых веселых бликов. Я любил такие «морские огоньки», если долго смотреть на них, начинается казаться, что в душе становиться тело и солнечно.
Но смотреть на них слишком долго — опасно. Ведь можно замечтаться, ослепнуть и свалиться за борт, туда, где тихо рокочет невидимый винт.
Утром дверь спальни оставалась открытой. Я не стал ее открывать, но убедился в том, что тончайшая нить, которую я вечером незаметно приложил к косяку, исчезла. Может, этот котенок — ночной зверек?.. На всякий случай я проверил внешнюю дверь, убедился в том, что она по-прежнему заблокирована и на ней нет следов взлома. Да и какие следы можно оставить на броне голыми пальцами? Дверь в спальню я открывать не стал, но на всякий случай довольно громко прошелся рядом. Наверняка у мальчишки острый слух, пусть услышит, что я уже встал. Пока я завтракал, он так и не выглянул. Я выпил чашку кофе, помыл посуду и, заправив «Мурену», вышел в море за кусачками.
«С каких пор ты полюбил моллюски, друг Линус? — язвительно осведомился тот, кто иногда приходил в гости в мой мозг чтобы потрепаться, — У тебя изменился вкус?»