«Надо будет показать ему все это, — подумал я неожиданно, — Не сейчас, конечно, но, может быть, позже. Не может быть чтобы ему это не понравилось. Здесь любой человек чувствует себя так, словно прикоснулся к Богу. И если ему понравится — может это станет ниточкой между нами. Может…»
Никто не стал со мной спорить, говорить о том, что для варвара любая другая среда кроме привычной — пугающая бездна. Линус-Два или Линус-Три или Линус-Квадратный Корень из семнадцати, молчал, спрятавшись где-то в уголке. Я разочарованно вздохнул.
«Мурена» подошла к маяку часа через два — я заложил широкий крюк чтобы осмотреть окрестности с северной стороны. В середине весны часто бывает миграция блуждающих рифов, проверить это всегда стоит заранее. Убедившись, что опасности для катера пока нет, я повел своего послушного металлического коня в его стойло.
Когда «Мурена» причаливала к пирсу, я взглянул на маяк и мне показалось, что секунду или две я видел в окне второго яруса бледное пятнышко лица с темным ореолом спутанных волос.
— Наблюдаем? — поинтересовался я, прикуривая сигарету.
Но это могло мне и показаться. Мой гость врядли был в том состоянии, когда проявляется любопытность.
Убедившись, что катер закреплен намертво, я поднялся на маяк с полной сеткой кусачек в руке. Внутри было тихо.
— Я вернулся! — крикнул я, — Как на счет завтрака?
Наверху тихонько хлопнула дверь, кажется дверь спальни. Я улыбнулся. Звереныш обследует новую территорию? Или прикидывает, где можно оторвать часть обшивки или мебели чтоб сделать новое оружие?
Кусачек я сгрузил на кухне, в заранее подготовленный бак с морской водой. Стоять в нем они могли долго, почти неделю. Я поднялся на второй этаж, на всякий случай стараясь не производить много шума. Я не хотел спугнуть кайхиттена, если он изучает территорию. Пожалуй, от такого позора и испуга он точно замкнется не хуже, чем моллюск. И, кто знает, может так никогда и не откроется.
«Так и будет, друг Линус, обманывать себя — это искусство, в котором ты пока не преуспел. Мальчишка так и останется диким зверенышем — до тех пор, пока за ним не прибудет специальный корабль с Земли. Или до тех пор, пока однажды светлым весенним утром не перегрызет себе вены на руках. Это не похоже на тебя, мой друг, совсем-совсем не похоже. Ты ведь обрел силу, научился слышать себя и открывать глаза, уже не боясь ослепнуть. Так к чему это? Зачем ты соорудил эту смесь тюрьмы с кунсткамерой у себя на маяке? Ты ведь не поможешь ему, просто потому, что это выше твоих сил. Так не издевайся над ним хотя бы».
«Что, лучше сразу сунуть ему логгер в зубы и покончить с этим? — озлобленно спросил я, — Это будет добрее?»
«Добрее? Не знаю. Честнее — наверно. Нельзя держать в неволе диких животных и надеяться, что в один прекрасный день они привыкнут дышать твоим воздухом и отвечать на ласку. Такое всегда кончается или перегрызенными прутьями или перегрызенной шеей».
«Это не животное.»
«Варвар. Хватит игры в равенство — ты знаешь, что стоишь гораздо выше него. Если ты начнешь говорить, он просто не поймет тебя. Это хищник, мелкий стадный хищник. Не надо приручать его.»
Кайхиттен оказался у себя. Он был в той же позе, в какой я оставил его — забившийся в угол на койке, со скрещенными по-турецки ногами и остановившимся взглядом, упертым куда-то вниз. Изумрудные глаза не пылали, а мертво ровно горели — так горят остывающие угли в костре. Но у углей никогда не бывает такого цвета.
Он вздрогнул, когда я открыл дверь, хоть наверняка и слышал мои шаги за несколько метров.
После вчерашнего купания он стал заметно чище, кожа на лице оказалось хорошей, спокойного бледно-розового оттенка, что всегда считалось признаком красоты на Герхане. Коренные герханцы чаще всего загорелые до темно-медного оттенка. Еще обнаружились маленькие розовые уши и тонкая шея, с которой еще не до конца сошли полосы грязи, приобретенные, вероятно, еще на корабле.
Когда горит изоляция и резина, заполняя внутренности корабля режущей глотку вонью, черно-угольная гарь хорошо оседает на коже… На детской коже.
Волосы были сухими, хотя я не сомневался в том, что за полотенце он не брался. Они красиво обрамляли его лицо, непокорные, каштановые, с дерзкими вихрами и локонами. На Герхане с шестнадцати лет юноши носили длинные волосы, сплетая их в хвост и распуская по торжественным случаям. У кайхиттенов, вероятно, был свой взгляд на такие вещи. Все кайхиттены, которых я видел, были короткостриженными, кожа на их черепах выглядела сизой от прорастающих волос, длинной не больше пары миллиметров. В этом была простая и стройная варварская логика — такая прическа не лезет в глаза во время боя, за ней не надо ухаживать, она не мешает в ежедневной работе. О красоте, в том числе и красоте боя, кайхиттены пока не задумывались.