Я занялся этим.
Котенок сел поодаль, примостившись спиной к стволу дерева. Под его весом тот даже не дрогнул.
— Я долго спал? — спросил я, хотя на руке был хронометр, а зола еще хранила тепло.
— Да.
— Как долго?
— Три часа.
— Ого. Ты не скучал?
— Нет.
— Ну хорошо. Что, весь остров обошел?
Он мотнул головой, что могло означать и «да» и «нет».
— Шнырек ушел?
— Угу.
— Понятно. Бери консервы, открывай. Наверно, ты тоже нагулял себе неплохой аппетит, да?
Кивок головой.
В костре не было никакой нужды, все консервы, как и кофе, разогревались автоматически, но я не притронулся к еде, пока не соорудил достаточно большой.
— Только не садись близко. Пропалишь мою лучшую рубашку — я тебе этого никогда не прощу!
Он презрительно хмыкнул и стал открывать консервы. Он делал это быстро, почти бесшумно. К собственному удивлению я оказался почти не голоден, несмотря на долгий путь, бросок на боте и трехчасовой сон на свежем воздухе. Заставив себя лениво поковырять тушенку, я через пятнадцать минут сдался и отставил банку. Котенок бросил на нее голодный взгляд. Свою порцию он уже приканчивал.
— Хочешь? Бери, — зевнул я, прикрывая вместе с зевком ладонью улыбку. Что ж, кажется, провиант не придется везти обратно на маяк, я не прогадал.
Он бросил на меня недоверчивый взгляд.
— Бери, бери. Я не голоден.
Котенок молча взял мою банку и поставил ее возле себе. При этом он не спускал глаз с моих рук.
«Возможно, ему еще никогда в жизни не давали ничего просто так, — подумал я, закуривая, — Космос и все астероиды, может он вообще ни разу в жизни не ел досыта до тех пор, пока не попал ко мне на маяк!».
На то чтоб управиться с едой у Котенка ушло минут двадцать. После этого он довольно выдохнул и плюхнулся животом вверх, раскинув руки. Живот у него все равно был тощий, с аккуратным и маленьким отверстием пупка, розовато-золотистый от солнца. Там, где его не прикрывала моя рубаха, появились крошечные пупырышки.
— Если холодно, подвинься ближе к огню.
Тишина. Скорее можно разговорить «Мурену», чем этого зверенка.
Линус, что ты делаешь?
— Смотри, тут еще для тебя есть…
Я достал из пакета небольшую продолговатую коробку.
— «Вишни в шоколаде». Случайно нашел среди старых запасов, но вроде бы еще не испортились. Может тебе понравится. Только много не ешь, там ликер.
Я протянул к нему коробку, но он ее не взял, пришлось положить ее рядом с ним, только тогда он осторожно снял крышку. Взял одну конфету, покрутил в пальцах, положил на язык. На его лице появилась задумчивость. Потом он скривился, сплюнул в траву.
— Горько, — решил Котенок.
— Ну как хочешь. Вино будешь?
— Нет.
Две бутылки я предусмотрительно оставил вкопанными на мелкоте, они были прохладными, как вынутые из горного родника камни и также блестели крохотными алмазными каплями на солнце.
— «Шардоне», виноградники Герхана. В империи одна такая бутылка стоит неплохих денег.
— Гадость.
— Ну не скажи, — я налил себе в предусмотрительно захваченный стакан на несколько пальцев, — Вино — это вкус жизни. Оно может быть горьким, сладким, кислым, терпким, оно может пахнуть временем… если простояло достаточно долго, от него может разить гнилью и уксусом. И еще от него бывает похмелье, если пить слишком много.
— Я не понял.
— Если пить жизнь залпом, забыв про все, тоже может наступить похмелье, — я поднял бокалл, — Ну, за тебя.
— Пьют слабаки. Ты слабак.
— Пусть будет так, Котенок.
— Не называй меня так! — он втянул носом воздух, на щеках вздулись желваки. Я улыбнулся и сделал еще глоток.
— Как же тебя называть? Скажи мне имя.
Он плюнул, целясь в лицо. Я увернулся и едва не расплескал вино.
— Сволочь!
— По-моему «Котенок» звучит лучше…
Он вскочил на ноги. Легко, как пушинка. Сжал руки в кулаки, глаза засверкали. Злое сверкание изумрудов. Я почувствовал обжигающее тепло его ярости. И подумал о том, что ударить его не смогу. Бей, Котенок. Наверно я даже не буду прикрываться. Ты правильно сказал, я слабак. Не могу справиться даже с самим собой.
Я лежал на боку, уперевшись локтем в землю, в единственной свободной руке был бокал. Вино, преломляя солнечный свет, клубилось в стакане красным бархатом. А надо мной было искаженное ненавистью юное лицо, которому неожиданно выступившие морщины придали сходство с древней индейской маской. Его ярость я чувствовал почти физически, она вонзалась в лицо и грудь тысячами коготков.