— Пушечное мясо.
— Не только. Почти все искусство Империи — это Герхан, малыш. С Герхана пришли художники, скульпторы, писатели, поэты, лучшие математики и ученые, программисты, техники, стратеги, философы… Империя без Герхана — как человек без рук и глаз.
Зеленые изумруды подернулись тонкой пленкой удивления.
— Я думать, вы воины.
— Всего понемногу, — шутливо сказал я, — Война — это тоже искусство, Котенок. Человек, познавший красоту, может создавать ее во всем. И гениальный художник, чьими полотнами восхищаются во всех частях обитаемой Галактики, вполне может быть таким же гениальным летчиком-истребителем или диверсантом. Наверно, тебе будет сложно это представить.
— Война — красота?
— Да. Это искусство, не менее сложное, чем математика и не менее красивое, чем живопись. И в то же время уродливое. И завораживающее. Война — это наша работа и здесь мы добились бОльшего, чем все остальные. Мы создаем самое смертоносное оружие и самые грозные корабли. Нам завидуют, нас боятся и нам не доверяют. Герхан — это Афины современности, невозможная смесь красоты и жестокости. Вы, кайхиттены, когда-нибудь тоже придете к этому, если сможете продержаться столько времени и не упасть на колени. Пока вы научились понимать жестокость, но еще не видите сквозь нее красоту. Для вас война — тоже жизнь, но это суровая жизнь, просто попытка выжить и размножиться. Но рано или поздно вы тоже увидите красоту. Ни на что непохожую, изящную, тончайшую красоту боя.
— Я тебя не понимать, — серьезно сказал Котенок, старательно глядя себе под ноги, — Ты говорить — бойня. Ты говорить — нет ни одной причины для убийства, которая себя бы оправдывала.
Он очень тщательно произнес эту фразу, даже с моими интонациями. Мне даже показалось, что я гляжу в собственное лицо, только куда более молодое и… я не смог найти нужного слова.
— Я рожден для этого. Война — моя кровь и моя жизнь. И что бы я не думал по этому поводу, я не могу изменить себя. У меня было много времени чтобы смотреть и еще больше — чтобы думать.
— И ты все еще думать, что война — это красота?
Как осиный жалящий укол в шею.
— Да! — я разозлился, мгновенно, ярко, — Красота! Уродливая красота! Что ты можешь об этом знать? Ты еще ребенок, черт… Ладно, все. Не будем об этом. Ты… ты… Тебе не понять этого пока. А лучше, если ты вообще этого не поймешь, с твоими-то варварскими мозгами.
Котенок даже не шелохнулся.
— Ты говорить, что война — это красиво. Это искусство. Ты герханец. И ты бежать от нее. Я не понимать. И все еще считать, что это…
— Прекрати! — не выдержал я, — Это не та тема, на которую я хотел бы беседовать, да еще и с сопливым мальчишкой. Сколько тебе? Шестнадцать? Это тот возраст, когда кажется, что все понимаешь и во всем можешь разобраться, достаточно лишь копнуть глубоко. Поверь, есть ямы, которые не стоит раскапывать.
— Такие ямы называются могилами.
Я кинул в него сборником стихов, но Котенок легко уклонился, лишь едва отстранившись в сторону. Книга с треском ударилась о стекло и мертвой птицей упала на пол с распростертыми крыльями.
— Ты злишься, — сказал Котенок с каким-то оттенком презрения.
— «Ты зол Юпитер, и значит, ты не прав», — процитировал я, остывая, — Космос с тобой, что ты от меня хочешь?
— Ничего, — сказал он, — Ничего.
Котенок повернулся чтобы уйти.
— Стой! Мне уже надоели все эти «говорить» и «бежать», — я с раздражением выхватил с полки первую попавшуюся книгу, бросил ее, — Будешь читать по четыре часа в день! Дети лучше говорят на имперском, чем ты.
Он поймал книгу, но его лицо не выразило ровным счетом ничего. Просто человеческое лицо — кости, кожа, нос, глаза…