Я опять посмотрел ему в глаза. Но это уже были не изумруды, я даже удивился, почему раньше сравнивал их с камнями, это были как будто два ярчайших изумрудных цветка, таких огромных, что к ним хотелось прикоснуться пальцем. На меня давно, очень давно так не смотрели. Это было приятно.
— Тогда не уезжай, — попросил он, — Я хочу чтоб ты вернулся.
— «Уплывай», а не «уезжай», — автоматически поправил я и спохватился, — Ты думал, я не вернусь?
— Да.
— Что ты… С чего ты так решил? Глупости. Если ты про еду, я просто перетащил на борт припасы на случай дальнего рейса. Мне надо будет разобраться с зондами, это несколько часов хода.
— И ты вернешься?
Он никак не отметил эти слова интонацией, они звучали также сухо, как и прочие, но я внезапно почувствовал, как исчезает, растворяется в токе крови это посасывание в сердце. И сразу стало легче.
— Я вернусь, — сказал я серьезно, протягивая ему руку, — Обещаю. Я тебя не брошу.
— Здесь, — добавил он, на его губах появилась тень горькой улыбки, — Спасибо.
Я положил руку ему на плечо, он прикрыл ее сверху своей ладонью, я чувствовал его узкие прохладные пальцы на своем запястье.
А потом я вернулся в рубку и повел «Мурену» прочь от клочка суши и спицы маяка, туда, где в сверкающем зеркале моря отражались первые янтарные кусочки солнца. Но время от времени я бросал взгляд назад и видел крохотную фигурку, замершую на пирсе. Она становилась все меньше и меньше, скоро ее уже можно было принять за невысокое деревце или швартовочную тумбу, но я смотрел на нее до тех пор, пока не начали слезиться глаза. А потом, стоило мне на секунду отвести взгляд, она пропала. Слилась с серым пятном косы, лишь белоснежный шпиль маяка по-прежнему был различим.
— Я вернусь, — сказал я сам себе, — Жди меня.
И я вернулся. «Мурена» нащупала причал, когда солнце давно утонуло в море, не оставив даже алой полосы, море сонно плескалось, его обсидиановая поверхность ничего не отражала, она впитывала в себя все, как огромная черная дыра. Я зачерпнул ее в ладонь, когда сошел с пирса, плеснул в лицо. Знакомый соленый вкус придал сил, я пришвартовал катер и снял ящик с записями. День выдался тяжелый, не такой тяжелый, как мог быть, но повозиться пришлось немало. Сперва пропал один из зондов — то ли фиксирующий трос оборвало штормом, то ли его решил попробовать на зуб тритон. Примитивная аппаратура не имела выхода на спутник, пришлось искать ее по старинке. Как капитан древнего китобойца, я пол дня шнырял по морю, вглядываясь в воду и то и дело меняя курс. Весьма утомительная работа, особенно когда на борту ты единственный человек. Я все же нашел его — в двадцати километрах к югу. Запасного троса на борту не было, пришлось вытаскивать эту тушу на палубу, это стоило мне синяков на коленях и растянутой связки на руке.
Потом появились шнырьки, две черные кляксы, парящие под днищем «Мурены». На катер они не нападали, но я, вспомнив наши недавние злоключения, мстительно угостил их брикетом взрывчатки. Одного шнырька разорвало в лоскуты, другой, то ли контуженный, то ли напуганный, поспешил уйти на глубину. Преследовать его я не стал. На полпути к дому обнаружил залежи жемчужниц на дне, скорей всего свежую, этого года, колонию. Жемчужницы тут были редкостью, хотя заниматься их промыслом было некому, я пометил место на карте. Многие из них содержали в себе небольшие жемчужинки, уступающие своих братьям с других планет по размеру, но имеющие очень красивый синевато-фиолетовый оттенок. Может, Котенку будет интересно… Набрать бы ему десяток, он, конечно, и виду не подаст, но, уверен, ему понравится.
На обратном пути катер влетел на блуждающий риф, пришлось натягивать акваланг и спускаться чтоб осмотреть повреждения. К счастью, старушка «Мурена» была еще более чем крепка, я нашел несколько вмятин и полос — будто огромная когтистая лапа прошлась, но обошлось без пробоин.
Дверь маяка была не заблокирована. Ужасно хотелось есть — за все время я так и не нашел времени перекусить — но сперва надо было переписать данные зондов, запустить обработку, отослать пакеты на спутник. Работа не сложная, но кропотливая и долгая. У закрытой двери Котенка я замешкался, но открывать ее не стал. Он уже спит, к чему его будить. Как настоящий жаворонок, он ложился спать сразу после заката. А завтра специально выйду в море, нарву ему жемчужниц. Только непременно рано, чтоб успеть до того, как проснется…