Не прижился Скучин в компании. «Мутный» он какой–то, а подростки это всегда чувствуют. Саша его жалел и ничего не мог поделать с этой своей жалостью. Тётя Дуся, Вовкина мама, одна, без мужа, пятерых погодков тянула. Вовка был старший. Сколько Саша помнил, тот всегда хотел есть.
Саша никогда не брал чужого. Ещё в детские годы дед привил ему иммунитет к воровству. Были они как–то раз в гостях у соседей. Детям, чтобы не путались под ногами у взрослых, дали коробку с домино. Санька, улучив момент пока никто не видит, спрятал в карман костяшку «три–два». Точно такая же косточка затерялась дома, и её никак не могли найти. Гордый — как же, добытчик! — выложил он на стол перед дедом украденную фигуру. Выяснив, как та оказалась у внука, дед Иван протянул ему костяшку:
— Отнеси, где взял и попроси у людей прощения. Пусть все узнают, что у Ивана Енохова внук — вор. — В голосе деда звенел металл.
Мальчик не раз слышал, как может иногда сказать его дед, отставной флотский главстаршина.
Санька на всю жизнь запомнил, как он нёс проклятую костяшку и красный как рак извинялся перед соседями.
Первым Сашу встретил кот Енох, здоровущий лохматый «перс». Крошечного котёнка подбросили в подъезд, и дед Иван принёс его домой. Он и назвал кота Енохом в честь патриарха, покровителя их рода. Котяра к приходу молодого хозяина неизменно оказывался на решётчатой полке вешалки, маскируясь среди головных уборов. Едва Саша делал шаг от входной двери, Енох тянулся и трогал лапой хозяина за макушку. Саша притворно пугался и нарочито–строго выговаривал коту. Это у них игра была такая.
— Он всегда чувствует, когда ты придёшь, — вышла в прихожую мама. — Если Енох помчался к двери, я уже знаю — скоро!
Никто не давал Марии Ивановне её сорока двух лет. Случайные люди не верили, что у неё уже такой взрослый сын. Это была невысокая яркая шатенка, с тонким интеллигентным лицом, хрупкая, очень сдержанная. Она родила Сашу в двадцать четыре, рано примерила на себя чепец соломенной вдовы и долгие годы ничем, кроме работы, сына и дома, не интересовалась.
— Как погуляли, сынок? Ой, что у тебя с лицом?!
Мама принялась вертеть сына. От её халата чуть слышно пахло лавандой.
— Ой, у тебя, сынок, из уха кровь сочится, — вскрикнула мама. — Стой на месте, сейчас я перекись принесу. Надо срочно ехать в травматологию!
— Да ничего страшного, ма. Петардой обожгло. — Завтра уже пойду, спать хочется, — поморщился Саша. Ему совсем не улыбалась перспектива тащиться за три автобусных остановки в травматологический пункт на Шаумяна и толкаться там пару часов в очереди.
Мама бросилась в комнату и тут же вернулась с картонной коробкой, наполненной лекарствами.
— Сейчас–сейчас… Потерпи…
Перекись запузырилась на обожжённом виске. Саша дёрнул головой.
— Больно? — испугалась мама.
— Щекотно, — через силу улыбнулся он.
— Точно не болит? Сынок, будь, ради бога, осторожнее. Я тебя умоляю…
Саша взял на руки потянувшегося к нему кота, тот сразу же замурлыкал, включив спрятанный в груди «моторчик».
— А что это у него глаз красный, мама?
— Вечером на улицу просился, подрался, наверное. Вам, Еноховым, только дай повод!
— Мы исправимся, мама. Правда, Енох?
— Знаю я вас, — вздохнула мама. — Что думаешь теперь делать, сынок, может, всё–таки, — в институт?
— Я же сказал — в армию!
— Енохов. Вылитый дед Иван. Ой, что–то я разболталась. Тоже мне, мать, называется. Умывайся быстрее, сынок, — и за стол. Ты же голоден? Да конечно же голоден, о чём я спрашиваю. Тебе что приготовить?
— Большую глазунью, — попросил Саша и рассмеялся. Так говорил дедушка. Тот любил всё большое — море, песню «Широка страна моя родная», бутерброды из разрезанного вдоль батона с толстенными ломтями колбасы. «Большому куску рот радуется», — любил повторять Иван Енохов. Он, судя по всему, и жену себе выбирал, руководствуясь этим принципом. Дородная с могутной грудью Павлина Петровна была на голову выше мужа. Дед Иван, правда, умудрялся каким–то образом, смотря на супругу снизу–вверх, оставаться в семье главным.
— Из пяти яиц и на дедовой сковородке, — крикнул Саша вдогонку маме.
Он бережно опустил кота на коврик и погладил по вставшей горбом спинке:
— Веди себя прилично, Енох. Я за тебя поручился.
Саша приблизил лицо к зеркалу.
— Ну и рожа у тебя, Шарапов!