В предвечерней тишине звучали торжественные слова:
«…за личное мужество при отражении массированной танковой атаки… удалось удержать господствующую над местностью позицию… эвакуировать из зоны обстрела женщин и детей в количестве тридцати восьми человек…»
Стройный сероглазый ополченец в разгрузке поверх застиранной тельняшки и в бескозырке с потускневшей от времени — золотом по чёрной ленточке — надписью «Днепровская флотилия», сделал три шага из строя:
— Служу народу Новороссии!
Прозвучала команда «Вольно», и ополченцы обступили виновника торжества.
— Так держать, Иноходец. Дай тебе обийму, казаче. Санёк, ёксель–моксель, с тебя, брат, приходится.
Все рассмеялись — в батальоне строго соблюдался «сухой закон».
— После победы, братья, только после победы, — отшутился юноша, обнимая товарищей. Ясная улыбка озарила ещё минуту тому назад застывшее лицо, и стало видно, что ополченец совсем ещё мальчишка.
Он коснулся аккуратно застёгнутого кармана на груди. Там лежала запаянная в пластик фотография его растворившейся на просторах либерально–демократической Европы возлюбленной.
Иноходец огляделся — он был сейчас дома. Его, самого юного, здесь называли сыном, оберегали, радовались его победам. Вокруг стояли утомлённые боем мужчины, одетые кто как: большинство в разномастном камуфляже; трое — в затянутых ремнями гимнастёрках советского образца, галифе и кирзовых сапогах, на головах — пилотки с алыми эмалевыми звёздочками; один — в перечёркнутой красной лентой казацкой папахе. Шахтёры и врачи, украинцы и русские, христиане и мусульмане… И не было здесь «ни Еллина, ни Иудея».
© Copyright: Михаил Соболев, 2015