Мама сглотнула и отвернулась в сторону приоткрытого панорамного окна. Там было солнце и чистое небо. Где-то вдалеке кружили автолеты, и изредка доносился их гудящий воздушный шум.
Лизе нужно было отдать должное, она не играла свою роль, а лишь молча ковырялась в тарелке с фасолью длинной серебряной вилкой. Ковырялась и ожидала вердикта.
– Ангелина, в последнее время мы много думали о тебе…
Мама начала как бы издалека, хотя куда ведет кривая дорога этого диалога, Ангелине было давно известно.
– Это ваше обычное состояние, – миролюбиво согласилась дочь, отсыпая на свою тарелку большую порцию жаренных овощей, – Я бы предпочла, чтобы вы думали о чем-то другом. Например, о себе.
– Именно эти мысли побудили меня воззвать к твоему разуму… И еще, я была в Храме Святой Марии…
– О нет, – разозлилась Ангелина, с грохотов отшвыривая от себя серебряный прибор, – Только давайте не будем о Боге. Не надо привязывать ко мне эти ваши сектантские замашки.
– Но Ангелина… – сложила мама руки в замок, – Ты не понимаешь. Тебе нужно продолжение… продолжение твоего рода. Ты ничего не делаешь для этого. Не откладываешь деньги на семя. Не финансируешь свой вклад в ЭКО. Не участвуешь в государственной лотерее! Как ты не понимаешь, что наше время безвозвратно уходит. И дело не в возрасте, а в том, что доступных способов для зачатия у тебя совсем не остается!
Мама страдальчески обхватила свою голову руками.
– И самое ужасное, что чудес не бывает! На тебя просто так не возьмет и не свалится мужчина! Ты работаешь в «Эконтере» и даже не используешь свои возможности! Ты ни разу не попросила аудиенции ни у одного Иного! Ты ни разу не говорила со своим начальством о возможности сделать тебе ЭКО без этой унизительной очереди! Неужели ты не в курсе, что многие женщины так и не получают возможности родить…
– О нет, мама, – быстро закивала головой Ангелина, – Я прекрасно знаю, что многие женщины в Конфедерации не рожают. Более того, я знаю, что многие этого даже не хотят.
– Это единицы… – вздохнула мама.
Ее губа предательски задрожала и слезы бурным потоком готовы были вырваться наружу.
– Лиза, – протянула она жалобно, дрожащей рукой накрывая холодную ладонь Елизаветы, – Скажи что-нибудь! Вразуми ты ее наконец!
Ангелина отрешенно взглянула на свою подружку. Та еще больше побледнела, но так и не решилась сказать ни слова.
– Ну что? – спросила ее Ангелина, – Что ты постоянно молчишь, будто наглоталась антидепрессантов? Что с тобой происходит, Лиза? Мы не можем поговорить уже полгода. Полгода, я делаю вид, что тебя не замечаю, а ты делаешь вид, что не замечаешь моего отношения? Лиза, мы не спим уже больше полугода. Я ненавижу твою яичницу. Понимаешь ты это или нет? И я ненавижу твои любимые курорты Лунной орбиты. Я их презираю. Тебе понятно, Лиза?
Глаза подруги наполнились слезами. Ангелина видела в них целую бурю неприкрытых эмоций и чувств, целую гамму зажигающейся и сгорающей страсти, целый поток бурлящей любви, который как лава охватывал ее всю. Она видела, что Лиза дрожит, словно ее облили холодной водой. Ангелина понимала, что причиняет ей ни с чем несравнимую боль, и именно сегодня она впервые сделала это осознанно. Ударила в самое больное место, топталась по ее сердцу и хрупкой детской душе, такой же тонкой и тающей, как сахарная пудра. Если бы Лиза состояла из пазлов, то рассыпалась бы без остатка от любого неосторожного слова. Но она не была игрой, в которую Ангелина играла несколько лет подряд, она была живым существом, не приспособленным к сложному окружающему миру, девушка созданная из облака, не признающая никаких метаморфоз и изменений, консервативна и первобытна в своей честности и глупости. Что было толку объяснять ей причины и следствия того, что произошло. Разве важно это в тот момент, когда вся природа человека, все естество рушится, сбиваются биоритмы и сам он распадается на тысячи мелких атомов, угасая в этом мире, как в космической атмосфере. И уже нельзя ничего вернуть, нельзя засомневавшись, забрать неосторожные слова назад или отмотать пленку видеорегистратора, а потом просто загладить свою вину долгими объятиями. Ничего не бывает просто после слов, полностью разрушающих сердце и для каждого человека, это какие-то свои слова – свой собственный сигнал к разрушению. Для Лизы это было слово «прощай».
Ангелина только спустя минуту сообразила, что стоит посреди кухни с опущенными руками, крепко сжимая столовые приборы. Мама сидела за столом, с лицом перекошенным от ужаса, зажимала рот руками и молчала, хотя судя по всему, все в ней кричало и бесновалось от внутренней трагедии. Она совершенно не была готова к такому развитию событий и скорее всего в глубине своей материнской души рисовала призрачные сказки об их счастливой будущей жизни в окружении внучек. Ангелина могла ее понять, но принимать это титаническое давление – не хотела и могла. Она терпела долгие четыре года прежде чем дать явный, однозначный и стопроцентный отпор, выжидала в осаде, чтобы в решающий момент нанести своим любимым женщинам сокрушительный и победоносный удар. Меньше всего на свете ей хотелось причинять им боль. Но Ангелина понимала, что без страданий не придет осознание, а затем и долгожданное смирение.