Несколько недель спустя.
Дни тянулись бесконечно медленно. Все это время Александр пытался добиться от Ангелины расположения, даже не смотря на то, что рана на его руке воспалилась и медленно заживала. В один из вечеров, похожих один на другой, они снова поругались. Ангелина огрызнулась на простую фразу, отчего Алекс слетел с катушек и больно схватил ее за правое бедро. Женщина дернулась и попыталась вырваться из его крепких объятий. Агрессия и злость в каждом его движении поразила ее, напугала. Ангелина почувствовала панику, которая с бешеной скоростью перерастала в дикий, почти животный страх. Боль, которая она испытала от его грубых прикосновений, жгла кожу. Напоминанием о ней служили свежие синяки на ее руках и ногах. Вся ее пятая точка была в синяках. Он не бил ее, нет. Он лишь пытался сделать так, чтобы она никуда не убегала, чтобы она, как и прежде, оставалась рядом. Делал это не умеючи, не привыкши к долгим уговорам и ожиданию. Это боль была платой за его нетерпение, за его откровенное чувственное желание и неумение обходится без конкретного человека. Без конкретной женщины.
Алекса уничтожала мысль, что она его не хочет. Он не понимал, как женщина может не хотеть того, чего даже не знает. Как поймет она саму себя, так ни разу не прикоснувшись к нему по-настоящему. Не урывками и беглыми жалящими пальчиками, будто бы случайно дотронувшимися до его плеча или руки. Эти касания оставляли в его паху почти заметные глубокие вмятины. Сама того не сознавая, она с грациозностью профессионального танцора, незримо отбивала на его яйцах мексиканскую чечетку. Первую неделю Александр успешно терпел этот психотропный сексуальный садизм, и даже когда она полуобнаженная вылазила из лохани, неловко запаковавшись в грубое ворсистое полотенце, он старался не думать о ее налившихся грудях, вздернутых будто от холода сосках и длинных космических ногах. У него не было женщины очень давно. С тех самых пор, как статистические мысли об Ангелине отвратили его от нежнейшей медвежатины, которую он с таким упоением готовил для себя. И для нее. Нет. Скорее для нее, а потом уже и для себя. Ему казалось, что после того, как он насытит ее изголодавшийся желудок, после того, как напоит ее лучшим вином из своих запасов, женщина растопит его своей нежной улыбкой, укачает его на волнах своего желания, подарит ему хотя бы жест. Хотя бы слово. Ему было необходимо ее одобрение, ее глупое женское одобрение. Ее «спасибо» за то, что ради нее он убил этого чертового медведя. Спасибо, что ради нее, он все еще несет ответственность за свои действия, и не насилует ее прямо здесь, на этом остром деревянном полу, покрытым лаком. Александру нужно было одобрение и понимание того, что все, что он тут с ней делает – не тупая бессмысленность, не дикость, которую она пока не в состоянии осознать, а истинно правильное решение главы их дома. Их, черт возьми, дома, какой бы он не был. И теперь, когда он держал ее в своих грубых могучих руках и видел, как она от ужаса глотает ртом воздух, потому что и в этот раз он сжал ее слишком неосторожно, Иному впервые стало страшно. А вдруг когда-нибудь он сожмет ее слишком сильно, не рассчитает свою каменную хватку и задушит в порыве всепоглощающих эмоций. Он совсем дошел до черты. Ежеминутно доказывая ей свое превосходство, доминируя и подавляя ее ослабленную волю, Алекс перестал обращать внимания на то, что с ней происходит.
Ангелина между тем походила на растоптанную куклу, которой так и не успели воспользоваться. В неестественной позе она распласталась на полу и прикрывала свою наготу руками. Даже сейчас, в момент, когда казалось бы, еще чуть-чуть и он мог бы просто убить ее, она по-монашески охраняла свое женское целомудрие от его грязных посягательств. Нет, конечно же, он ее не трогал. Но то, как Алекс смотрел на нее, как раздевал ее глазами, – было прекрасно ясно, что занимает его мысли. Иной беспринципно пялился на полную грудь женщины, мог рассматривать ее часами, пока она спит. Ему хотелось, чтобы Ангелина всегда спала именно так, в его кровати, обнаженная, раскинув руки в разные стороны, в позе, лишенной оборонительной позиции, со сбившимися отросшими волосами на голове и неслышно сопела, как сурок. И вроде не было в ней ничего особенного, но пленница полностью затопила его душу своим присутствием и чувственным запахом, который он распознал бы из тысячи других. Это был его цветок, его ребенок, если угодно, и никто не смел причинять ей боль, даже он сам.