Но я этому уже не удивляюсь и вместе с остальными военнопленными бегу на построение. Вокруг собаки гавкают, подгоняют типа… А когда все построились на плац въехала машина и стоящий в ней лощенного вида мужик в гестаповской форме, объявил что сейчас будет идти набор в предатели. Предателям обещались новые ботинки, изготовленная с применением нанотехнологий униформа и оплата в свободно конвертируемой валюте. А несогласных — в расход. Строй оборванцев, одетых в старые советские гимнастерки, понуро молчал и не рвался принять столь заманчивое предложение. Тогда немец толкнул речь что, мол, дело наше все равно проиграно, так что просто так помирать — смысла нет. Говорил красиво и вообще — сильно напоминали виденное по телику выступление Емцова, когда тот свежесозданную партию презентовал. Тот так же про возрождение и новую, истинно демократическую линию заливался.
А потом гестаповец замолк и стал прохаживаться вдоль строя, похлопывая стеком по голенищу начищенного до блеска сапога. Ну, прямо как в кино. Ходил, ходил и вдруг, остановившись напротив меня, просиял и обрадовано воскликнул:
– Вот тебя-то я и искал! Ты же все равно не веришь, что это быдло сможет хоть когда-то победить! Да и вообще ты не отсюда, поэтому какая тебе разница? Соглашайся! В люди выбьешься!
Я от подобного предложения охренел. Да и стыдно было — спасу нет! Перед остальными, стоящими в строю стыдно. А вдруг они действительно подумают, что я готов принять предложение этого козла? И тоскливо тоже было, так как просто отказ меня не реабилитирует. В собственных глазах не реабилитирует, так как чтобы остаться самим собой, нужно не блеять «нет, не согласная я», а валить фрица наглухо. Ну а потом, разумеется, охранники будут валить меня. Да и черт с ним, хоть помру человеком!
А так как улыбающийся немец в ожидании ответа стоял практически вплотную, то я его убил. Просто взял и убил, ударив в нос, вгоняя осколки носового хряща прямо в мозг. А потом, бросился на стоящих неподалеку охранников, желая завладеть оружием и продать жизнь подороже. Но почему-то между мной и охраной вдруг образовалась целая свора здоровенных овчарок, которые с громким лаем бросились навстречу…
Из сна я вынырнул тяжело дышащий и мокрый как мышь даже не сразу поняв что проснулся. Так как собаки действительно лаяли. Громко, истерично, с привизгом. Чертыхнувшись глянул на часы — пять ноль три. Блин, еще полчаса можно было бы дрыхнуть. Хотя, какой там сон после приснившейся хери! Да и хозяева похоже встали… Вон, кто-то в прихожей ведром громыхнул и чуть позже мягко хлопнул дверью. До ветра, наверное, двинул… Так что и мне надо вставать. Быстро одевшись, я тоже было поперся на улицу и тут выяснилось, что собаки гавкали не зря, так как буквально в дверях, на веранде, столкнулся с Алексеем, который тащил на плече какого-то человека. А сзади них виднелась еще одна фигура. Я даже спросить ничего не успел, как подошедшая с керосинкой Мария, которая была закутана в какой-то плед, осветила вошедших. Япона мама! Да это же наши старые знакомые! «Колхозники»! Те, которые Анатолий и Настя! Но Толик сутки назад выглядел гораздо бодрее и у него из бушлата не торчал клочок окровавленной ваты, который явно указывал место выхода пули.
Лешка же, увидев меня, прошипел:
– Держи, а я пока их машину внутрь загоню и ворота закрою.
После чего, спихнув закатывающего глаза Анатолия, метнулся обратно, в темноту двора, попутно прикрикнув на собак. Я, подхватив раненого, спросил у Насти:
– Куда его?
Та, сразу поняв, о чем вопрос, тут же ответила:
– В плечо. Кость вроде не задета, но крови много потерял. Я перевязала, только толку от этой перевязки… В аптечке бинт всего один был… И жгут не наложишь…
– Ясно — кивнув, я обратился к жене Ванина — Мария, глянь чтобы дети из комнаты не выходили, а потом подходи к нам. Мы его сейчас на диван определим…
Шустрая Мария, пока мы тащили Толика в дом успела метнуться к детям, потом вернуться и зажечь еще одну керосинку в большой комнате. Электричество тут давали всего по два часа: утром — с шести до восьми и два часа вечером, так что газовая или керосиновая лампа стала непременным атрибутом каждого дома. Но светил этот раритет достаточно ярко, поэтому вполне можно было заняться осмотром раненого.