Не находил… Нашел другую.
Его тянуло к Софии, тянуло так, что одна только мысль о её отношениях с братом заставляла его крушить всё вокруг.
Она не Сафрон, она — обычная женщина. Но почему, в таком случае, его так к ней тянуло?! Не только его, но и Марка!
Эрих прошел в гардеробную, начал одеваться. За окном лил дождь — хмурая весна в этом году, под стать его состоянию.
Все Нойманы помешались на Софии, а она только и мечтает, как бы побыстрее он них сбежать.
Не от них — от него, Эриха.
Она была красивая по утрам. Когда София только поселилась в его доме и впервые вышла к завтраку, Эрих задержал дыхание. Подобное чувство испытываешь, когда женщина родная, когда утром её хочется зацеловать и утащить в еще не остывшую постель.
Он знал: то, что он делает, неправильно. И знал, что своими действиями только ухудшает ситуацию, но ничего не мог с собой поделать. Нуждался он в этой женщине, как-то болезненно-неправильно нуждался. И даже звонок брата не повлиял на эту нужду.
Эрих очень любил брата, но впервые за многие годы, он захотел чего-то так сильно, что стало плевать на всё остальное.
Он желал Софию, неизвестно насколько, непонятно на каких условиях, но отпустить её он не мог. И брату отдать тоже не мог.
Скоро, уже скоро… ожидание подогревало кровь.
Вечером, София почувствовала внезапную сонливость. Она списала это на переизбыток эмоций, и без зазрений совести уснула, перед этим заперев комнату на замок.
… А проснувшись, увидела нависшее над ней лицо Ноймана.
Мозг включился мгновенно. Она выставила руки вперед, и уперлась ладонями ему в грудь.
— Что ты делаешь?
— Ты разве не видишь? — усмехнулся мужчина.
— Я не хочу, Эрих.
В комнате было темно, и его лицо узнавалось лишь по грубым очертаниям. Но глаза — пылали, этот блеск был ей знаком, и это Софию очень пугало.
— Ты не пришла ко мне, — голос звучал обижено. — Я ждал тебя, гордячка.
Его тело было напряжено, одна его рука медленно поглаживала ей шею, вторая — упиралась в подушку у нее над головой.
— Я не хочу! — повторила София. В этот раз — громче. — Не хочу!
— Это не страшно, — он склонился к ее шее. — Тебе будет приятно, я не обижу.
Жестко пригвоздив ее тело к кровати, он принялся её целовать.
— Не хочу! Пусти!
София начала вырываться, но он лишь сильнее прижал её к кровати. Это было страшно и неприятно. Прикосновения мужчины вызывали отторжение, едва ли не ненависть. Но сделать с этим она ничего не могла. От отчаяния, София заплакала.
— Эрих, пусти, — кричала она. — Я тебя прошу, отпусти меня!
Он в ответ её снова поцеловал. Она, не мешкая, укусила его за губу. Мужчина отстранился, его лицо исказила ухмылка.
— Еще раз сделаешь подобное — я тебе палец сломаю. Поняла?
Она видела — это не просто угроза. Сломает, а потому кивнула. Угроза подействовала так, как ему было нужно — София перестала сопротивляться. Она боялась не только сломанного пальца — она помнила, как он пришел к ней в квартиру, чтобы угрожать, и черную тень вокруг него тоже помнила.
Эрих провел тыльной стороной ладони по ее щеке.
— Умничка, — похвалил. — Ты очень умная женщина, София.
Он стянул с неё ночную рубашку, оставляя в одних лишь брюках. Немного отодвинулся назад, и принялся её рассматривать.
— Ерих… — прошептала София, больше не решаясь умолять, но продолжая на что-то надеяться. Возможно, на его милосердие.
Но Эрих Нойман не знал, что такое милосердие, а потому сначала он снял с себя брюки, затем — с нее.
Обнажив Софию, он провел рукой по её животу.
— Почему ты так меня ненавидишь? — он поцеловал её в живот, затем поцеловал бедро, колено. — Не подпускаешь меня к себе. Почему боишься?
Он снова навис над ней, она животом ощущала его возбуждение.
— Ты ведь видишь, что я с ума по тебе схожу, не можешь не видеть. Так почему убегаешь?
Ей было так себя жаль. Вопросы, которые он ей задавал, были не просто неправильными — они звучали как дикость.
— Эрих, — прошептала она, — Эрих… неужели ты не понимаешь… ты меня пугаешь. Я не могу … Эрих, услышь меня, я не могу желать мужчину, который меня пугает… который удерживает силой, угрожает… не могу просто…
— София, ты не понимаешь, о чем просишь.
В его голосе слышалась какая-то надломленность, отчаяние, которое он принял и с которым смирился, но которое по-прежнему приносит боль.
— Я не понимаю причину своей зависимости, но это сильнее меня… я… я тебе что угодно обещаю, только… смирись, София. Смирись. Я не могу уйти, ни сейчас, ни потом. Не жди от меня благородности.