А вид у хозяйки был вполне опрятный. Она кокетничала. Это нам нравилось. Какая странная семья!
Из коридора послышался голос гусара. Он напевал солдатскую песенку:
Одно су в день — Не много для солдата. Да, да! Какая это плата?! Вино дороже! Винца уж нам не пить!Гусар стучал утюгами и шаркал. Однако слова знакомой песни доносились четко:
Одно су в день — Не много для солдата. Да, да! Какая это плата?! Любовь дороже! Нам женщин не любить!..За спиной у гусара, в мешке, остроумно прикрепленном к кушаку, оказалось шесть бутылок вина. Очевидно, седьмую гусар вылизал в погребе: глаза у него блестели, лицо было красное, и кивер съехал набок.
Поставив бутылки на стол и снова подойдя вплотную к брату, он ткнулся ему грудью в колени. Тот поднял его и молча посадил на стул.
Гусар стал разливать вино в стаканы.
Всадники, быстро Седлайте коней! В поле галопом Скорей!.. —скомандовал он, ударил своим стаканом о мой и о стаканы Лум-Лума и отца и залпом выпил.
— Не пей много, дитя мое Марсель, — сказала мать, — тебе вредно. Ведь скоро нам работать.
Гусар не дал ей говорить.
— Освободите подпругу, мама! — скомандовал он и снова стал разливать вино.
Гусар был из тех людей, которых вино веселит.
— Эй, Жильбер! — кричал он. — Давай что-нибудь этакое! Давай фландрскую! Живо-а-а-а!..
Слепец смущенно подвинулся к пианино и стал подбирать мотив, а гусар, покачиваясь с правого локтя на левый, запел:
Раз красавец бригадир Возвращался из похода, Он во Фландрию ходил Воевать за короля.— В другой раз подавай мне этот куплет погромче: он военный, — сказал гусар. — А второй можно мягче. Про красотку который.
И заметила его, Сидя у окна, красотка. Пальцем сделала ему, Чтоб поближе подошел.— Хороша песня, бородачи? А? А тебе нравится, мама?
Слепой играл, усач выбивал такт ногой, а гусар подпевал:
— Ах, зачем вы свой мундир Так стянули портупеей? Саблю в уголок поставьте, Сядьте здесь, у моих ног.— Страшно люблю эту песню, хоть она, в сущности, пехотная! Как раз ее мы и пели в эскадроне, когда выходили в бой в августе девятьсот четырнадцатого, под Мобежем. Сидели в деревне, в корчме, пили вино, слушали, как в Мобеже ревут пушки, и пели. Вдруг трубач: «Седлай! Рысью! Галопом!» Ноги еще у меня были! Здоровые ноги! Это было наше первое дело. Мчимся сломя голову к лесочку. Впереди шмыгают уланы на белых конях — немцы. Трое. Мы за ними! Они от нас! Мы за ними! Триста шагов! Двести! Полтораста шагов! Моя Альма мокрая, я мокрый! Давай улана! Сто шагов! Не я скачу — земля скачет подо мной! Комья летят! Воздух легкий, сабля звенит, ноги здоровые! Хорошо! Вот он, улан! Не уйдет! Куда ему, тяжелому, от гусара уйти! Будет мой! Сам скачу, а в ушах эта песня.
Он отпил глоток вина.
— Не помню следующий куплет. Она просит бригадира рассказать, как он ходил в атаку на испанцев. А потом последний:
Утром он от ней ушел, Восемь раз сходив в атаку! — До свидания, красотка! — И огладил черный ус.— Ловко? Хорошая песня! Улан уже был у меня прямо перед глазами — и вдруг гоп! Подняло меня на воздух. Пыль, земля, камни, тучи! И хлоп! Я даже не слышал ни выстрела, ни разрыва! Я очнулся в госпитале. Лежу и, что называется, под собой ног не слышу. Пощупал — так и есть, оторвало. До свидания, красотка…
Гусар залпом выпил стакан вина.
Повисло неловкое молчание. Мать опустила голову. Отец крутил усы.
— Вот оно как! — буркнул Лум-Лум, но тотчас умолк и он.
Тишину нарушил гусар.
— Плевать! — воскликнул он. — Мы им еще покажем!
Пора было прощаться.
— Торопитесь? — спросил гусар. — А то остались бы, у нас сейчас будет репетиция.
— Репетиция?
Лум-Лум взглянул на меня.
— А куда нам к черту спешить? Репетиция! Остались.
Я только собрался спросить, о какой репетиции речь, когда мой вопрос предупредил усач.
— Вы слыхали про Лорано? — спросил он. — Четыре Лорано четыре? Как же! Мы играли даже в Париже, в цирке Медрано! И, заметьте, мы действительно одна семья! Я — борец, мастер тяжелого веса, жена — жонглер, когда-то на проволоке, теперь партерная, Марсель был парфорсный наездник, а Жильбер, наш слепой мальчик, — он клоун, музыкальный эксцентрик. Четыре Лорано четыре! Мы даже собирались к вам, в Россию, на зимний сезон четырнадцатого года, в Санкт-Петербург, или, как теперь пишут, в Петроград, к Чинизелли. Да вот война…