Мы долго шли молча.
— Не хотят люди, чтобы им глаза открывали, — угрюмо сказал Лум-Лум, когда мы подходили к Большим Могилам. — Все любят быть слепыми клоунами.
АТАКА
Артиллерийскую подготовку начали в десять вечера. Земля гудела и сотрясалась. Она сошла со своих путей. Ее больше не поддерживала сила, оберегающая целость мира. Земля выпала, она упала, ее завертело. Неизвестно было, куда ее швырнет.
Люди стояли под откосом, насупившиеся и молчаливые, и ждали сигнала к выступлению.
Капитан Персье сидел на пне. Он сидел неподвижно, ровный и плоский, заложив руки в карманы и подняв плечи. Петля стека висела у него над правым плечом. Капитан Персье не разговаривал ни с кем, не смотрел ни на кого. Он поджал губы.
В деревне, позади позиций противника, начались пожары. Они не прекращались всю ночь.
Настало утро. Люди стояли под откосом бледные, у них сузились глаза. Бомбардировка продолжалась.
Сенегальским стрелкам было холодно. Был конец мая, сенегальцы кутали носы в шарфы, дули на кончики пальцев и переминались с ноги на ногу, как московские извозчики зимой у костров. Им было холодно.
Буря бушевала. Мы сидели, сжав головы руками. Ожидание мучило нас.
В третьем взводе Эль-Малек, Верзила Эль-Малек, как его звали, араб из племени кулугли, стал громко кричать. Он выкрикивал нехорошие русские ругательства, которым мы его научили. Потом он бросился на землю и стал корчиться в судорогах.
— Это что еще за штучки? — негромко сказал капитан Персье сержанту Уркаду. — Уберите!
Увести Верзилу не удалось. Он схватил булыжник, стал бить себя по голове и упал, обливаясь кровью и крича.
— Объясните этому легионеру, что здесь не родильный дом и кричать нечего! — сказал капитан Персье сержанту и брезгливо посмотрел на командира полуроты, к которой принадлежал сошедший с ума, на молодого лейтенанта Демартини, недавно переведенного к нам из марокканских стрелков.
Но лейтенант Демартини не замечал ни взгляда командира, ни безумия солдата.
— Сегодня туман! — сказал он. — Как в утро Аустерлица…
Лейтенат Демартини донашивал свою прежнюю форму — на нем была живописная полосатая джелаба из верблюжьей шерсти. Он все время то кутался в нее, то распахивал.
Капитан не замечал его, капитан Персье никогда не поворачивал головы без самой крайней надобности.
— Оркестр играет одну ноту, — снова заговорил лейтенант, — меняется только ритм.
Из попыток лейтенанта завязать беседу с командиром ничего не выходило. Капитан Персье не раскрывал рта без самой крайней необходимости.
— Вы не находите, господин капитан, что все это напоминает лирическое аморозо? — снова заговорил Демартини. — Но будет и фортиссимо! Как в жизни.
В голосе лейтенанта звучали странные и подозрительные ноты. Я взглянул на его лицо. Оно было бледно и прозрачно. Глаза уже делались похожи на глаза Эль-Малека.
Капитан Персье сидел неподвижно и молча.
Франши расплакался. Лум-Лум встряхивал его за плечи.
— Я тебя понимаю, Пузырь, — негромко говорил он, — тебе уже хочется поскорей убивать, уже возбужден аппетит. Но нельзя терять голову! Все надо делать с умом. Надо постараться дожить до вечера. Вечером, возможно, будет веселей…
Я слышал его слова как через толстую стенку.
Кто-то лил Бейлину в рот коньяк. Бейлин глотал его, как воду.
— Один из моих предков, — снова начал лейтенант Демартини, — славный солдат императора, герой Египта, Испании и Ватерлоо…
Капитан Персье резко перебил его:
— Ступайте в свою полуроту!
Вдруг канонада смолкла. Мы повскакали с мест и стали громко кричать, как глухие. Жажда действия сотрясала нас. Неподвижность была нестерпима.
Но наша очередь бежать в атаку еще не пришла.
Внезапно заиграли трубы. Их пронзительные голоса все повторяли и повторяли:
Там, на пригорке, Есть чего выпить! Там, на пригорке, Есть чего выпить!Однако сигнал опять подавали не нам. В атаку пошли сенегальцы. Бешенство мучило нас. Какие-то птички кружились в воздухе. Это было невыносимо.
Сенегальцам было холодно. Их трясла лихорадка. Они выбежали в атаку, держа винтовки под мышками, как зонтики, спрятав руки в карманы, за пазуху, в рукава. Их командир держал в руках палку.
Поле было трудное. Почву размыло долгими дождями, комья глины прилипали к ногам.
Сенегальцы кричали «ура». Они были шагах в двухстах от немецкой траншеи, когда на них с бешеным лаем набросились пулеметы. Сенегальцы обезумели от неожиданности и стали метаться под огнем из стороны в сторону, не переставая, однако, кричать «ура». Выдыхаемое тысячью этих обреченных «ура» дрожало в мутном утреннем тумане и было похоже на вой чудовища. Больше половины черного батальона уже лежало на земле, остальные продолжали кричать.