Расстрел русских легионеров
Гроза была в воздухе. Гром должен был грянуть и грянул. Первым жутким эхом донеслась весть о возврате с фронта 40 участников Республиканского отряда. Мне часто и много приходилось расспрашивать волонтеров о причинах возникновения так называемой «Орлеанской истории», и никогда добиться ясного и прямого ответа мне не удавалось. Факт тот, что однажды без всяких к тому видимых причин и без объяснений 40 человек республиканцев были сняты с мест и под конвоем отправлены в Орлеан, откуда их должны были уже сослать в Марокко. Трудно выяснить, какие мотивы руководили французским начальством, которое боялось вспышки военного бунта в этом совершенно беззаконном поведении по отношению к волонтерам, которые все, как оказалось по установленным сведениям, были прекрасными, хорошими солдатами, к которым, с точки зрения военной дисциплины, нельзя было абсолютно ни в чем придраться. Наиболее правдоподобным является следующее объяснение: нараставшая усталость от всех пережитых моральных унижений в Легионе, что заразно влияло на окружавших их солдат, не могла ускользнуть от французского начальства, которое решило изолировать все органические элементы, удалив их без всяких к тому оснований в Африку. Но тревожный сигнал был дан: русские власти, из которых больше всего было сделано капитаном Мусиным-Пушкиным, французская печать и кое-какие видные общественные деятели заставили произвести анкету, выяснив обстоятельства и причины случившегося, и дело удалось приостановить. Люди были спасены и возвращены на фронт, но уже во французские полки, а не в Легион… Моральное угнетение добровольцев под влиянием всей этой истории еще больше возросло, но слух об ужасах Легиона достиг до Франции, до людей власть имущих и стал хоть и робко, но проникать во французскую печать. Тревога была в воздухе. Она как-то стихла, притаилась в душе солдат, замерла в письмах, как затихает воздух перед раскатом грозового грома. И гром грянул… Брожение росло. Недовольство усилилось. Ненависть к легионерам, африканским капралам и сержантам принимала все более и более резкие формы. Люди истомились донельзя, и разговоры о смене Легиона на русские или французские полки стали центральной темой, покрывшей все остальное. Легион 10 июня перешел на свои старые позиции в Шампани, и здесь разыгрался так называемый «первый бунт», закончившийся ссылкой на каторгу 11 человек. Это дело относится к периоду от 2-24 июня 1915 г. Легион пришел на отдых в деревню Оиллу, и здесь впервые группа волонтеров стала серьезно обсуждать вопрос о том, что делать и как положить конец создавшемуся чрезвычайно трудному положению. В результате решено было требовать вызвать представителей русских властей, а в случае отказа — не идти в траншеи. Мгновенно весть эта облетела остальные части, и русские других секций обещали свое содействие. Слух обо всем происходящем дошел до начальства, и через несколько часов волонтерам, собранным в сарай, было поставлено ультимативное требование идти немедленно в траншеи. Согласные должны были отправиться сейчас же, отказавшиеся — оставаться на местах. Среди ушедших был волонтер Федоров, эмигрант, чрезвычайно честный и хороший товарищ. Он вскоре вернулся с целью убедить непокорных идти в траншеи и попытаться оказать давление на командующего ими офицера. Разговор был длинным, офицер расплакался, говорил, что любит солдат, плакали солдаты. Но вызвали полковника Ознобишина, а он без своего капитана ни на что не решался, и путного ничего из этого разговора не вышло. В штаб было дано знать, что 1-я секция идти в траншеи отказывается. Солдаты об этом ничего не знали. Переговоры и дискуссии продолжались еще довольно долго. Но вскоре пришло известие, что русские других секций сдались, и в результате решено было идти в траншеи. Приготовили саки… Разошлись есть суп… В 5 часов — сбор. Бунтовщиков вывели последними и присоединили к уже вышедшей роте. Между «сбором и супом» приехал капитан из Генерального штаба, говорил с офицерами, с одним из волонтеров. Прежде чем идти к капитану, поручик со злорадством сказал: «Раньше я плакал, а вы смеялись, теперь наши роли поменялись!» Вечером пошли в траншеи; пробыли в них три дня и 16 июня спустились на отдых, и там поодиночке все были вызваны к капитану, который подробно расспросил о причинах, вызвавших бунт. Солдаты заявили, что в Легионе оставаться больше не было сил, и просили в один голос о переводе их в ряды регулярной французской армии или об отправке в Россию. 17 июня был днем отдыха. Дело происходило в селе Оилли на реке Айсне, в 6 верстах далее Краонна. Солдаты тихо разговаривали, когда неожиданно пронесся приказ о сборе. В полном молчании, оцепленные караулом, в сопровождении жандармов, «бунтовщики» были отведены в маленькое здание, как оказалось, здание суда. Волонтеры не знали, куда их ведут, не допуская мысли, что их могут предать военному суду. Обстановка суда была неслыханная. Защитник, которого добровольцы в глаза не видели, знакомился с делом. На заседании суд состоял из подполковника и двух более младших офицеров. Прокурором был лейтенант. Начался допрос. Солдаты держались очень хорошо, все в один голос подтвердили ужасные моральные условия жизни в Легионе. Волонтер Глувняк приводил целый ряд случаев избиения, из которых побои Якубовича привели к тому, что капрал-легионер, в этом повинный, потерял нашивки. Глувняк говорил в такой резкой форме, что Фальк, служивший ему переводчиком, не мог от волнения передать все то, что тот говорил. Многое было изменено, многое — пропущено. Но основное положение, заключавшееся в том, что ни один волонтер не отказывался сражаться, а только требовал перевода из Легиона, было ясно и точно сформулировано. Единственное, на чем основывался прокурор, была бумага от коменданта, подтверждавшая хорошее отношение и человеческое якобы обращение с легионерами и объяснявшая бунт усталостью и трудностью пути. Заседание продолжалось несколько часов, но выяснить причины придания суду не удалось. Это произвело впечатление. Полковнику, видимо, не хотелось выставлять все напоказ. Тогда стали искать зачинщиков, допрашивать свидетелей, но и это не дало никаких результатов. Прокурор потребовал минимума наказания, т. е. 5 лет каторжных работ. Роль защитника сводилась к одному — «они согрешили, их надо пожалеть, уменьшить кару». Ответом было краткое: «Невозможно!» Суд удалился, и через 5 минут был прочитан приговор, осуждавший всех на 5 лет каторжных работ. Все это «дело» для самого начальства было до такой степени явно беззаконным, что по прочтении приговора прокурор созвал осужденных и объявил им, что все это — для формы и что в случае хорошего поведения наказание будет с них снято. Тот же прокурор, как оказалось впоследствии, просил о приостановке исполнения судебного решения. Ему было отказано генералом, который нашел, что данное наказание было слишком мало. Вечером, с сумерками, выступили в поход. На 3-й остановке осужденных окружили жандармы, вывели из рядов и заперли в сарае. Наутро перед собранным в строй батальоном провели их, одели цепи на руки и 18 июня 1915 г. отправили в Африку. Каторга. Кошмарная, звериная жизнь. Без выходных, без конца… Забытые и беспомощные, волонтеры стали писать, подавать прошения. Писали отдельно и коллективно, писали атташе и консулам, генералам и депутатам. Писали по-еврейски, по-эстонски и по-русски. Писали через тюремное начальство, через арестантов, официально и неофициально. Ответа ни на что не получалось, несмотря на то что алжирский консул оповестил их о пересылке писем в Париж. Это был единственный представитель русских властей, который как-то откликнулся и что-то сделал. После Маскары осужденные были отправлены в Периго и оттуда 30 ноября 1915 г. — в Бель-Аббес. Там они пробыли до 4 января 1916 г., а затем через Бизерту, неожиданно помилованные, были отосланы на Восточный фронт. Рассказ Киреева о событиях 20 июня 1915 г. в Курландоне: «Это все было в 15 километрах от фронта. Сменили позиции и пришли в деревню. Утром является к нам командир взвода и выдает за храбрость всей секции 20 франков на вино. Послали мы, значит, Кононова и Каска. Ждем — нет их да нет. Тогда мы с Элефантом пошли их искать. Вдруг — навстречу нам разжалованный тогда за мордование в сержанты 3-й роты Баррас. Хочет посадить. Я объясняю, что мы, дескать, по заданию поручика, а тут выскакивают Кононов и Каск, раньше нашего задержанные. Их он опять запихнул в кутузку, а нас с Элефантом загнал во двор и вызвал секцию на усмирение, написав бумагу, что, дескать, «происходит бунт». В вызванной секции оказались товарищи-волонтеры: Адамчевский и Колодин. Они, как узнали, в чем дело, побросали оружие, перелезли к нам и говорят: «Остаемся!» Пришел командир батальона, не разобрал, в чем дело, и велел нас связать. Я долго не давался, но против силы не пойдешь. В то время приходил поручик 3-й роты, лейтенант Сандрэ, и вместе с Баррасом давай нас, связанных, бить ногами. Я говорю: «Не убьешь!» Тогда нам завязали рты, чтобы не кричали, а мне пихали палку в рот. Рот завязан, идет кровь… Жалко смотреть. Фельдшер, русский, хотел нас перевязать, так куда! Сандрэ ему и говорит: «Если вмешиваться будете, я и вас свяжу!» То было в 12 часов дня, а лежали мы, связанные, до 6 часов вечера, покуда не пришел капитан Жаксон и не велел поручику Марокиньи нас развязать в присутствии Сандрэ. А тот дал приказ: «Охраняйте этих людей. Завтра они будут расстреляны». Жаксон спрашивает: «Кто их избил?» Сандрэ отвечает: «Сами побились». Капитан говорит: «Как же они это сделали, ведь они связаны?» Спрашивает меня, я отвечаю: «Баррас и Сандрэ». Подтвердили все это бабы и учительница, что в школе при всем этом были. Капитан дал нам капрала Ковалькова в охрану, и просидели мы до 6 утра. А тут — приказ идти в поход, брать саки. Мы отказываемся. «Не можем, — говорим, — мы не солдаты Легиона. Не пойдем!» Жаксон три раза приходил, уговаривая Кононова, Каска и меня, предупреждал — дескать, в грязное дело попадете. Саки забрали. Нас позади всего батальона ведут. Приходим в деревню, а там Элефант и Шапиро под арестом сидят. На другой день приходит поручик Марокиньи. Кононов ему своих денег, 20 франков, что на вино тогда дал, отдает. «Не хотим, — говорит, — ваших денег». Так просидели три дня. Назначают поход. Находились мы в 15 километрах от линий. Опять мы свое, отказываемся идти с Легионом. Пошлите в какой хотите французский полк — всюду пойдем. Шапиро и Элефант, значит, тоже за нас, отказались идти. Приходит командир батальона, велит жандарму «на нас саки надеть». Мы скидываем: «С Легионом не пойдем!» Командир батальона снова пришел, говорит: «Баррас разжалован». Опять велел одеваться, идти в окопы. Мы требуем, чтобы доктор пришел, сказал, можем ли мы избитыми идти. Командир ушел. Приходит опять жандармский полковник с жандармами: «Сейчас всех расстреляю, если в окопы не пойдете!» И снова мы отказались. Через несколько минут, смотрим, приводят Дикмана из 1-й роты, потом Петрова и Николаева. Допросили и пригнали к нам. Потом — еще партию из 3-й роты: Портнера, Аркуса, Левинсона, Забрано, Лившица, Иоффе и 7 человек армян. Скомандовали трогаться. Пошли в карауле с жандармами в другую деревню, где стоял 43-й пехотный полк. Там командир батальона очень хорошо повстречал. Положил спать без стражи, а наутро, в 12 часов, пришли взводы и повели нас, ровно скот, в суд. Судьи все как есть легионеры, кроме прокурора и защитника, которые были французскими офицерами. Судей было трое: аджудан, «коммандант» и су-лейтенант. С первых слов мы стали требовать французских судей. Отказали. Защитник просил, чтобы дали подсудимым сказать защитное слово. Никакого внимания на его заявление обращено не было. Я на председателя только смотрю и говорю: «Во французской армии солдат бьют?» Отвечает: «Нет». Я говорю: «А почему же нас били?» На это он ничего не ответил. Четыре часа судили. Темно уже было, как свели нас в деревню, в погреб. А наутро согнали всех вместе на чтение приказа, когда истек наш срок на кассацию в 24 часа… Как прочли, которых к расстрелу, которых к каторге объявили, так и разъединили нас. Меня и других в погреб согнали, а смертников увели и больше мы их не видели. Через час, надо быть, расстреляли их чернокожие… Целую ночь просидели мы в погребе. Потом сковали нас по трое жандармы и угнали дальше, на станцию Фимес. Оттуда и удалось Вам написать письма, потому что солдат хороший попался, обещался помочь и отправить. А из Фимес через Нойси ле Сак, Орлеан, Кермонт-Ферранд, Марсель — в Африку, в Баугу. Усы сбрили по-каторжному, всех сравняли. Ну и началась каторга. Как пришли мы, капитану, начальнику охраны обо всем рассказали, просили вернуть на фронт. Капитан ответил, что через 3 месяца у нас будет право подать прошение, а тем временем нас угнали строить дороги. Начальство дали французское; кормили и обращались очень плохо — только одна лишь разница, что французов били, руки и ноги сковывали, а нас не трогали. Только, что называется, голодом брали. В 11 часов утра — полгамели легюма — рис или макароны. А вечером — полгамели супу — водичка одна, а в ней мяса приблизительно, как с кусок сахара было. Плата — 25 сантимов в день. Четыре месяца каторги отбыли и только в самом конце получили приказ перейти в зуавы. Ну и угнали нас в Константину. Там немного вздохнули. Начальство попалось хорошее. Позволили подать прошение… Стали похожими на людей. Ну а там и помилование пришло. Только тех, что расстреляли, не воротишь… Горюем о них… Смертью пострадали, чтобы для нас лучше было».
К волонтерской трагедии
Предложенный ниже вниманию читателей материал, подготовленный представителями социалистических партий России за границей, относится к той кровавой драме, которая разыгралась возле Каранси. Он «не мог быть опубликован в русской социалистической прессе в Париже из-за жесткой цензуры, не позволяющей ей поднять хоть немного завесу над тем, о чем шепотом говорят во всех уголках Франции. А между тем этот материал, характеризующий одну из самых скорбных страниц эпохи нынешнего распада, глубокого презрения к человеческой жизни и полной деморализации официального социализма, заслуживает того, чтобы он не исчез бесследно в редакционных корзинах и карманах отдельных лиц. Он должен быть вынесен на суд тех, кто не потерял ни головы, ни совести, ни чести даже в эти ужасные дни. Мы считаем лишним делать какие бы то ни было политические выводы, ибо этот материал слишком красноречив и не требует особенных комментариев. Мы хотим лишь напомнить в этой небольшой заметке читателям фактическую сторону волонтерской трагедии. В августе 1914 г. Французской Республике грозила опасность. Тот, кто пережил эти дни во Франции, знает, что представлял собой Париж в первых числах августа 1914 г. Вся жизнь остановилась в один день: стояли фабрики, заводы, закрылись магазины; тысячи людей очутились без заработка, жили, неуверенные в завтрашнем дне. Все сообщения были прерваны. Париж, этот узловой нерв торговой, промышленной и культурной жизни, оказался вдруг сразу отрезанным от всего мира. Почти все мужское население было призвано под ружье. В городе остались лишь старики, женщины, дети и немощные. Кругом царило настроение, граничащее с отчаянием. И среди этого населения, жившего своим огромным безмерным бедствием, очутилась, точно выкинутая тонущим «Титаником», окруженная со всех сторон ползущей кровавой стихией, многочисленная русская эмиграция. Отрезанная от России, потерявшая заработок, не имеющая никаких гражданских и политических прав в той стране, где ее застала война, она должна была себя почувствовать непрошеным гостем, пребывание которого только в тягость хозяевам, «лишним ртом», объедающим хворых, малых и слабых, которых оставила позади себя война. И это положение ей дали сейчас же почувствовать. В первые же дни войны на тех предприятиях, где работали иностранцы, начались расчеты русских, обвиненных поголовно русским посольством и реакционной печатью в дезертирстве. Французские предприниматели скверно разбирались в тонкостях русского устава о воинской повинности, они считались лишь с голым фактом пребывания на французской территории подданных одной из воюющих союзных держав, способных носить оружие. Вместе с тем в районах Монмартра и Бастилии, где было скучено еврейское население, мелкие лавочники, ремесленники, распространялись неведомо кем пущенные слухи о готовящемся против русских евреев погроме, если они не вступят немедленно в ряды армии. Разгром лавок фирмы «Магги» только способствовал усилению этого тревожного настроения. Приведенные в отчаяние, французские женщины подозрительно оглядывали каждого проходящего мужчину, видя в нем дезертира, желающего увернуться от налога кровью за счет их мужей, братьев и отцов. В некоторых кварталах были случаи откровенного нападения. Так, в районе Левалоиз Перрет толпа женщин накинулась на русского рабочего с криками: «А, негодяй, ты прохлаждаешься здесь, когда наши все ушли умирать за твою страну и твоего царя, который навязал Франции войну», и только вмешательство полиции спасло случайного прохожего от ярости толпы. Положение русских в домах стало невозможным. Окруженные недоверием всех других жильцов, постоянно и назойливо опрашивающих их о времени отправления их в армию, русские эмигранты чувствовали себя на положении травимых волков. К этому моральному давлению скоро присоединилось прямое полицейское давление. Во второй половине августа 1914 г. на вокзале Святого Лазаря был арестован видный политический эмигрант П., который не мог предъявить по требованию комиссара бумаг, освобождающих его от воинской повинности. Факт ареста с быстротой молнии облетел еврейские кварталы и создал почву для новых слухов о решении французского правительства выдать русских эмигрантов России. Что должна была делать в таких условиях многочисленная «неполитическая» эмиграция? Она кинулась сначала в русское посольство. Но здесь ее на дверях ждало объявление в духе «великой освободительной войны»: «Вход разрешается только лицам неиудейского вероисповедания. Лица иудейского вероисповедания должны обращаться туда-то»… Но и в «иудейском» и в «неиудейском» отделениях русского посольства одинаково давали один и тот же неизменный ответ: «поступайте в армию» и рекомендовали адресоваться к военному атташе, полковнику Ознобишину, который любезно согласился «урегулировать положение». И тут же появились какие-то подозрительные агитаторы, вроде, например, некоего «шефа русских и еврейских дезертиров», инженера Вейсблата, которые подогревали толпу, устраивали шествия с национальными русским знаменами, пели гимны, произносили зажигательные речи, писали в редакцию «Гуерре Социале» благодарственные письма русскому правительству за «истинно честное отношение, проявленное к лицам иудейского и неиудейского вероисповедания, и которые, конечно, выполнив свою миссию, продолжают пребывать и поныне в тылу. К концу августа русское население в Париже дало, при содействии русского правительства, несколько тысяч волонтеров, шедших защищать французскую демократию и республику от немецкого варварства и абсолютизма. Но в Париже была и другая часть населения, воспитанная в других политических традициях. Между ней и русским посольством лежала непроходимая пропасть. Эта часть населения умела плыть против стихии, ей не страшно было разжигаемое человеконенавистничество, ибо она не раз смотрела в лицо смерти. Мы говорим о русской политической эмиграции, пережившей в августе 1914 г. страшные дни душевного и идейного надлома. Эти «чужеземцы» были тесно связаны с социализмом той страны, где они жили; они привыкли верить в моральную силу французской секции Интернационала, в авторитет таких вождей с незапятнанной репутацией, как Жорес, Вальян, Гед, Самба… Жорес был убит, и у его гроба Французская социалистическая партия и Конфедерация труда взяли на себя торжественное обязательство защищать европейский социализм и европейскую демократию от прусского юнкера. На историческом заседании 2 августа 1914 г. в зале Ваграм Вальян и Самба заклинали прибежавших услышать в трагическую минуту голос партии рабочих — «Защитить отчизну и руспублику!». И в ту же ночь поезда увозили на восток и на север тысячи парижских пролетариев, членов синдикатов, партии, с именами которых во Франции было связано рабочее движение. От их имени у катафалка, где лежало тело Жореса, при плаче многотысячной толпы, сам плача, Жуо клялся, что это будет «последняя война» во имя справедливости и братства народов. И с этого собрания, с этих похорон, русские политические эмигранты ушли с сознанием, что санкция на войну дана, что другого исхода для тех, кто не хочет оставаться равнодушным к народному бедствию, нет, конечно, теперь, когда окристаллизировались течения в социализме, когда интернационалистическая критика пробила глубокие бреши в мифологии последней войны, с вершины бесстрастного холодного теоретического анализа, многим непонятен ни этот выход из тупика, ни это психологическое настроение, но нужно было жить в Париже в эти минуты, чтобы видеть, какую мучительную душевную драму переживает в эти дни политическая эмиграция, чтобы понять, что вопрос о волонтерстве был «вопросом не теоретических дебатов, а вопросом больной совести», страдающей страданиями такого народа, среди которого жила эта эмиграция, жаждущая принять на себя удар, упавший на головы других. «Как хотите вы, чтобы я остался здесь, — говорил в эти дни один организованный член синдиката шоферов. — Я — член синдикального совета, нас было там человек 10, 8 находятся на фронте, в Париже остался я и один старик. Мое положение — невыносимое». Психологически многие разрешили вопрос о волонтерстве положительно, так же, как они разрешили бы вопрос о безнадежном тюремном бунте, протестовать против которого уже поздно и в котором приходится принять участие из солидарности, ибо совесть не мирится ни с пассивностью, ни с выжиданием. Но если эта разбереженная совесть еще колебалась перед трагической дилеммой — брать или не брать ружье, то именно на ту чашу весов, где лежало ружье, упало тяжелой гирей слово авторитетного основателя русской социал-демократии Плеханова. «Товарищи, — говорил Плеханов собравшимся записываться в волонтеры представителям эмигрантской молодежи, — если бы я был помоложе, я сам бы взял ружье, — знайте, что вы идете бороться за правое и хорошее дело»… Социал-патриотические «Юманите» и «Гуерре Социале» благословили русских волонтеров, а экспансивный Эрве призвал парижское население усыпать перед ними улицу цветами. И перед теми, у кого еще в душе копошились какие-либо сомнения, представитель партии социалистов-революционеров в Международном социалистическом бюро, Рубанович, брал перед лицом Интернационала торжественное обещание на страницах «Юманите», что ни одна капля русских социалистов не будет пролита за дело русской реакции. Так, при посредничестве социалистической парламентской фракции, при активном содействии шефа канцелярии, министра без портфеля Жюля Геда, и издателя газеты для немецких пленных «Цайтунг гварде дойче кригсге фан генен», ныне благополучно здравствующего Шарля Дюма, был конституирован волонтерский отряд из русских социалистов, которому даже не позволили назваться «социалистическим отрядом», а только лояльно, по-республикански, дали возможность именоваться «ротой русских республиканцев». На товарном вокзале в Иври, в предместье Парижа, 26 августа 1914 г. русская колония провожала «свою роту русских республиканцев». Это были проводы, похожие на похороны. Самыми бодрыми были отъезжающие на линию огня, в публике только плакали… Но плакать, предаваться печали уже было не время. После страшного боя у Шарлеруа немецкие войска двинулись густыми колоннами к Парижу. Город охватила еще небывалая паника. Вокзалы были переполнены беженцами. Вся буржуазия первой покинула Париж, в нем осталась лишь одна беднота, которой не к кому и незачем было бежать. Правительство переехало в Бордо, за ним поспешили и чины посольства, передавшие «защиту русских интересов» испанскому консулу. В первых числах сентября 1914 г. на улицах появился приказ военного губернатора Парижа Галлиени, заявившего о порученной ему защите Парижа и о своей готовности выполнить это поручение «биться до конца». Этот приказ, обращенный к парижанам, был прямым приглашением и советом гражданскому населению покинуть готовый к осаде город. «Капитан Галлиени, — писал в это время Эрве, — взорвет скорее порученный ему корабль, чем сдаст его врагу. Но капитан Галлиени должен позаботиться, чтобы женщины и дети покинули этот корабль и были первыми спущены на шлюпках в море». Русская эмиграция также в большинстве поспешила сесть на эти «шлюпки», которые увозили «бесполезные рты» за пределы боевой линии. Было ясно, что те, кто остается в Париже с его боевым экипажем, с его пассажирами 3-го класса, позабытые спасательными шлюпками, не смогут быть только зрителями в той отчаянной, не на жизнь, а на смерть борьбе, к которой готовился Париж в первых числах сентября 1914 г. Оборона Парижа, оборона того населения, которое фактически ждало и мирилось со всеми ужасами неизбежной осады, тех рабочих детей, которые играли на улицах под пролетавшими над городом блиндированными аэропланами, — вот что толкнуло многих эмигрантов записаться в армию уже в тот момент, когда крепостные форты Парижа салютовали перед появившейся у Мо армией генерала Клюка. Вторая волна волонтерства пригнала новые эмигрантские кадры в рекрутские бюро, пригнала тех, кому природная щепетильность мешала занять места на «шлюпках», предназначенных для женщин и детей. Такова в кратких и беглых чертах история русского волонтерства во Франции, история правдивая, бесстрастно излагающая факты. И если бы год тому назад кто-нибудь сказал, что эпилогом русского волонтерства будет эта драма у Каранси, где пули африканских «дикарей» пронижут тех, кто шел «бороться за цивилизацию», «против варварства», «чей путь усеян цветами», превратится в тот крестный путь, который прошли русские волонтеры в Иностранном легионе за эти месяцы войны! Но разве этого нельзя было предвидеть? Нынешняя война ведется не только за другие цели, чем те, которые ставили себе охваченные энтузиазмом русские политические эмигранты, но она ведется и иными, антидемократическими средствами. Она ведется при помощи старого милитаристского аппарата, являющегося школой порока и преступления, против которого вчера еще боролись миллионы сознательных пролетариев мира. Каждый винтик в этом аппарате должен функционировать как целое, механически и безвольно. Тот, кто вступил туда, не может остановиться на полдороге, не может ограничиться «защитой Парижа» или «обороной демократии». Но даже и в этом аппарате Иностранный легион занимает исключительное место. Состоящий из «сорвиголов», преступников, воров, педерастов, развратников, отбросов общества, он прошел специальную военную выучку в Африке. И вот сюда-то, в этот уголовный мир мародеров и искателей приключений, кинули русскую эмиграцию, людей с высоко развитой душевной организацией, пришедших на поля битв из-за идейных побуждений, кинули, вопреки всем обещаниям и декларациям. И уже с первых дней стали приходить письма, одно безотраднее другого… «Никогда я не переживал такие унижения, даже в то время, когда был в Орловской каторге!» — писал, например, в «Гуерре Социале» один из русских легионеров. «Если нас не переведут из этого ада, обезличившего нас, создавшего атмосферу морального самоубийства, дело кончится кровью», — писал в частном письме другой… «Нас попрекают казенным пайком, над нами издеваются, что мы — беглые каторжники, что мы пришли сюда только за тем, чтобы обеспечить наши семейства, которые дохли от голода» — вот основной тон в этих раздирающих душу письмах. С каждым днем нарастали новые конфликты и росло взаимное озлобление. Зимой нынешнего года дело дошло до того, что 42 человека из «республиканского отряда» были пригнаны с передовых позиций в Орлеан, откуда власти намеревались их отправить в виде наказания в Африку. Дело уже тогда пахло кровью… И действительно, 23 июня дело кончилось кровью… Здесь мы могли бы поставить точку. В том огромном океане крови, который затопил собой мир, кроме 9 русских волонтеров, это были 9 маленьких капель, которые завтра забудутся, а сегодня только потревожат покой социалистических депутатов, оставшихся выполнять свой суровый долг в тылу. Но, прежде чем закончить эту заметку, нам хотелось бы знать, не чувствуют ли своей ответственности официальные и неофициальные инспираторы волонтерской кампании, те, кто брал перед Интернационалом торжественные обязательства, те чернильные журналисты, что неистовствовали в своих статьях, та организация литературного «тыла», которая поставляла и поставляет идеологию войны на передовые позиции? Слышали ли они этот задыхающийся крик: «Помогите!», а если слышали, то почему так дипломатически ныне молчат?