— Мы ещё не знаем, кто их вписал.
— За это разберёмся отдельно. Сейчас платят за то, что сумма нашлась в книгах. Распишитесь у Зинаиды Павловны.
Зинаида Павловна отсчитала пять пятёрок и дождалась, пока я распишусь в ведомости. За два рабочих дня на трамвай и столовую ушло шестьдесят четыре копейки. Остальные двадцать четыре рубля тридцать шесть копеек я убрал отдельно от мелочи.
— К зелёным книгам вернёмся в понедельник, до смены, — сказал Белов. — Сегодня вас и так весь двор запомнил.
В проходной вахтёр придержал мой новый пропуск пальцем.
— Громов, тут про вас спрашивали.
— Кто?
— Фамилию не назвал. В журнал писать отказался, я не пустил. Невысокий, коричневая куртка, без шапки. После обеда пришёл. Потом у стены стоял.
— Что спрашивал?
— Новый учётчик вышел или нет. Я сказал, что справок не даю. Он ещё подождал и ушёл.
Вахтёр вернул пропуск, но журнал не закрыл.
— Я его запомнил не из-за куртки. Он на ворота не смотрел. Всё ждал, кто из конторы выйдет.
За воротами, у глухой стены соседнего склада, стоял светло-серый ЕрАЗ. На правом переднем крыле была глубокая вмятина. Возле кабины разговаривали двое в рабочих куртках и невысокий мужчина. Коричневая куртка была расстёгнута, хотя к вечеру стало прохладно.
Я пошёл к трамвайной остановке. За спиной хлопнула дверца. Мотор завёлся со второй попытки. ЕрАЗ проехал мимо, когда я уже стоял у путей, и свернул к Садовой. Мужчина сидел рядом с водителем. Он не повернул головы, но искать его взгляд в стекле я не стал.
Первый трамвай я пропустил. Во второй вошёл через переднюю дверь, проехал две остановки и вышел, когда убедился, что серого фургона сзади нет.
На рынок я поехал не сразу. В записи про магнитофон значился Валера из «Интуриста», а самый очевидный способ проверить английский находился на улице Горького.
Стеклянная башня гостиницы была видна раньше входа. У тротуара стоял автобус с табличкой «Интурист»; водитель курил возле открытого багажного отсека, а женщина с красной папкой пересчитывала людей, выходивших из дверей по двое.
Возле колонны держались трое молодых мужчин. Один листал «Вечернюю Москву», не переворачивая страницы. Второй стоял ближе к дверям и время от времени кивал швейцару. Третий носил под мышкой две пластинки и подошёл к иностранцу сразу, как только тот отстал от группы.
— Original, — сказал он негромко и выдвинул из бумажного пакета край конверта. — Beatles.
Иностранец взял пластинку за угол.
— How much?
— Twenty dollars.
Швейцар посмотрел на продавца и едва заметно качнул головой. Тот не ушёл — только переставил ногу за линию коврика, будто у входа существовала граница, известная всем, кроме постояльцев.
Мужчина с газетой следил не за пластинкой. Сначала посмотрел на продавца, потом на меня, задержался на ботинках и снова опустил глаза к странице. Я отошёл к витрине сувенирного магазина.
Машина с синей полосой остановилась у края тротуара без сирены. Из неё вышел сержант и человек в сером пальто. Продавцу пластинки сказали что-то вполголоса. Он начал складывать пакет, но человек в пальто взял его под локоть, сержант — с другой стороны. Не выкручивали руки, не толкали. Просто повели к машине так, словно он сам попросил показать дорогу.
Оставшиеся двое не разбежались. Один прикурил, второй отошёл к автобусной остановке. Швейцар распахнул дверь перед пожилой парой и ни разу не посмотрел на машину.
Иностранец повернулся к женщине с красной папкой.
— Is he under arrest?
— Just a routine check, sir. The bus is waiting.
Я понял каждое слово. Польза от этого была сомнительной: чтобы назвать иностранцу цену, сначала требовалось пройти мимо швейцара, местных продавцов и человека с газетой. А после цены очень быстро появлялись доллары, за которыми шла уже другая статья.
Когда машина уехала, мужчина от остановки вернулся к колонне и занял место продавца с пластинками. Территория пустовала меньше минуты.
После машины с синей полосой называть швейцару имя из записной книжки означало самому связать себя с человеком, которого здесь и без меня знали. Валеру я спрашивать не стал.
К рынку я приехал уже к вечеру.
Записная книжка прежнего Громова лежала во внутреннем кармане. На странице с рынком были фамилии, суммы и короткая строка: «Аркадий — правый столб, опт». Ни дня, ни времени. Ниже: «Серёга — джинсы. Осталось 12». У правого столба торговали ремнями, расчёсками и дешёвыми часами. Аркадия не было.
Я прошёл вдоль овощного ряда и свернул к промтоварам. Народу к вечеру прибавилось: у обуви спорили из-за примерки сапог, возле пластинок держали конверт «Мелодии» на просвет. Чуть дальше продавец в тёмной болоньевой куртке развернул перед женщиной и её сыном тёмно-синие джинсы.