На подоконнике стоял кассетный магнитофон, рядом лежали четыре кассеты в потрескавшихся мутных подкассетниках. На вкладышах — карандашом и разными почерками: «ABBA. Voulez-Vous», «Boney M.», «Высоцкий. Концерт» и «Земляне». На кассете с Высоцким прежнюю надпись зачеркнули дважды; под ней ещё читалось: «Самоцветы».
Я вставил Boney M. и нажал клавишу. Лента несколько секунд шуршала, потом комнату заполнил припев Rivers of Babylon, и из-за стены сразу ударили ладонью по стене.
— Андрюха! Убавь свою антисоветчину! У меня кружка по столу ездит!
Я нажал на стоп.
Андрюха — это, видимо, я?
Во рту пересохло. Я сглотнул, но легче не стало.
У кровати стояли две пустые бутылки «Жигулёвского» и одна полная; на пустой засох подтёк от горлышка до этикетки. На подоконнике лежала мягкая пачка «Примы», смятая посередине, будто её долго носили в заднем кармане.
На столе нашлась алюминиевая кружка. Я взял её и вышел в коридор искать воду.
У общей раковины женщина в полинялом халате мыла гранёный стакан. Вода била в металл и летела на стену, на её босые ступни и на свёрнутую у трубы тряпку.
— Доброе утро.
Она повернула голову, посмотрела на меня, на кружку, потом ещё раз на меня.
— И тебе не хворать. Ты соль не брал?
— Нет.
— Все — нет. А банка сама ушла.
Она отступила от раковины, но не удалилась — осталась у стены, вытирая руки о край халата. Я открыл кран. Вода была ледяная, первый глоток прошёл плохо, второй уже лучше.
— Петрович! — крикнула женщина в сторону кухни. — Соль у тебя?
Из кухни ответили неразборчиво.
— Нормально скажи. Я не радио слушаю.
Там что-то стукнуло, и в коридор вышел большой рыхлый мужчина в растянутой синей майке и мятых тренировочных штанах. В одной руке он держал бутылку кефира, в другой — папиросу. Щёки заросли неровной тёмной щетиной. Из кармана штанов торчал красно-белый угол мягкой пачки. Видна была латинская W.
— Ёк-макарёк, — сказал он, увидев меня. — Андрюха, ты как живой.
— Соль, — напомнила женщина из кухни.
Петрович отвернулся к расписанию дежурств, висевшему на стене.
— Не у меня.
Женщина появилась в дверях и показала на край стола рядом с его бутылкой.
— Вчера банка здесь стояла.
Петрович допил кефир прямо из горла, поставил бутылку под раковину и только тогда повернулся ко мне.
— Трёшку до пятницы не жди. Трубы горят.
— Какие трубы?
— Мои. С похмелья.
Женщина у стены хмыкнула:
— У него они с Нового года горят.
Петрович посмотрел на неё, потом снова на меня.
— Короче, до пятницы. Ты вчера сам сказал — не к спеху.
Вчерашнего разговора я не помнил. Он это видел или пока только проверял.
— Отдай пачку «Винстона», и трёшку можешь не возвращать.
Петрович поднёс папиросу ко рту, но затягиваться не стал. Папироса продолжала дымиться между пальцами, а локоть он прижал к боку, прикрывая карман.
— Где ты у меня видел «Винстон»?
— В кармане. Красно-белая пачка, на углу латинская W.
Женщина перестала вытирать стакан.
— Вчера говорил, у тебя один «Беломор».
— Тебя кто спрашивает?
— А ты соль верни, тогда не буду.
Петрович перевёл взгляд с неё на меня.
— За пачку три рубля мало.
— Тогда получишь ещё полную бутылку «Жигулёвского» и мою «Приму». Отдаёшь «Винстон» — и больше ничего мне не должен.
— Ишь ты.
— Бери, пока предлагает, — сказала женщина.
— Я тебя сейчас вместе с солью…
— Сначала найди.
Из двери напротив выглянула сухая старуха в серой шали. Она поставила веник щетиной на пол, опёрлась обеими руками на черенок и осталась смотреть.
Петрович потёр край кармана. Папироса дотлела почти до мундштука; он бросил её в пустую бутылку из-под кефира, затем вытащил из спортивных штанов мягкую красно-белую пачку. Сразу не отдал.
— Сначала скажи: долг закрыл.
— Покажи фольгу.
Он повернул пачку лицевой стороной. Большой палец всё ещё придерживал клапан.
— Глаза есть.
— Тогда убери палец.
Фольга была целой.
— Петрович мне больше не должен.
Он обернулся к женщине:
— Слышала?
— Слышала. Соль где?
Старуха добавила:
— И бутылку из-под кефира убери. Второй день стоит.
Петрович посмотрел под раковину, будто бутылку поставил кто-то другой.
— Нашли крайнего.
Он протянул мне «Винстон». Я убрал пачку в карман.
Петрович ещё раз оглядел меня.
— Ты сегодня какой-то не такой. Смотришь, будто первый раз здесь.
— Голова после вчерашнего не соображает.
— Ну, это у тебя бывает. Только раньше ты из-за этого был более разговорчив.
Он поднял бутылку из-под кефира.
— Соль я не брал.
— Конечно. Она сама к тебе ушла, — отозвалась женщина.