Петрович что-то пробормотал и скрылся у себя. Старуха убрала веник с порога, провела им по чистому месту и тоже скрылась.
Я вошёл в комнату, повернул ключ и только после этого подошёл к столу. В сером пиджаке нашлись скомканный трамвайный билет, коробок спичек и паспорт в мягкой бордовой обложке. Я раскрыл его на первой странице: Громов Андрей Викторович, 1956 года рождения. Имя я прочитал ещё раз, уже по слогам, будто искал ошибку.
В прописке значилось московское общежитие Первомайского района, комната четырнадцать — та самая дверь, которую я только что запер. Я поднёс паспорт к зеркалу: на фотографии лицо было чуть полнее и волосы зачёсаны аккуратнее, но скулы и серые глаза совпадали.
В левом кармане пиджака лежали деньги. Я выложил на стол пятёрку, два рубля, две монеты по двадцать копеек и три копейки — получилось семь рублей сорок три копейки. Пересчитал ещё раз. Сумма не изменилась.
Под деньгами лежал квиток за койко-место: восемь рублей. Я положил его рядом. До оплаты не хватало пятидесяти семи копеек, а целая пачка «Винстона» пока была лишь активом, который ещё предстояло кому-то продать или обменять.
В ящике стола нашлась записная книжка в дешёвой дерматиновой обложке; угол разошёлся, изнутри торчал картон. На первой странице было выведено: «А. В. Громов», ниже, другим нажимом: «не давать никому». Я открыл на середине — страница сразу начала закрываться, и мне пришлось прижать её.
«Серёга — джинсы. Долг 12».
Я достал свёрток из шкафа. Ярлык под ремнём был написан тем же карандашом. Вернул джинсы на место и снова сел к столу.
Следующей строкой: «Петя — к сентябрю обещал». На обороте Аркадию полагалось двадцать пар к ноябрю. У Валеры из «Интуриста» значился магнитофон за сто восемьдесят и вопросительный знак, Коля с вокзала был отмечен как надёжный. Я перелистнул назад, потом вперёд — адресов не было.
За стеной Петрович открыл бутылку; пробка ударилась о пол, покатилась и остановилась где-то у моей стены. Я перевернул лист.
«Не пить с Геной до расчёта».
Ниже стояло: «С Геной всё равно придётся говорить». У самого края листа он приписал: «Без Гены никак?»
Получалось, что с Геной придётся говорить, но пить до расчёта не стоит.
Дальше шли цены: Wrangler — сто двадцать, «Леви Страусс» — сто пятьдесят, индийские джинсы — восемьдесят пять. На полях было записано: «кассеты немецкие спросить» и «духи польские женщинам быстрее». Почему немецкие кассеты следовало именно спросить, а польские духи у женщин шли быстрее, книжка не объясняла; в ней оставались только цены, долги и фамилии — удобная последовательность для следователя.
Дальше шли две чистые страницы. Видимо, там предполагался крупный успех.
Я закрыл книжку. Она сама просилась в папку по статье 154 УК РСФСР — спекуляция: цены, долги и фамилии были записаны открыто и разборчиво. Записи «надо больше» выдавали прежнего Громова — направление он выбрал, но ещё не знал, чего именно больше, где это взять и кому продать.
Под книжкой лежал серый бланк — тонкий, шершавый, с неровным краем.
Повестка.
«Гр-ну Громову А. В. надлежит явиться...»
Слово «надлежит» ничего приятного не обещало, а причина вызова была впечатана без сантиментов: уклонение от общественно полезного труда.
Тунеядство.
Государство, как выяснилось, уже заметило, что я не работаю. То, что вместо работы я понемногу занимался спекуляцией, оно пока не заметило — но, судя по книжке, это было лишь вопросом времени.
Я положил рядом паспорт, повестку, деньги и квиток за койко-место. Стартовые позиции были прекрасны: семь рублей сорок три копейки, койка за восемь, вызов за тунеядство и записная книжка, которую лучше не показывать милиции.
Английский тоже остался — свободно читал и говорил, когда-то даже C2 ставили. В прежней жизни он был частью работы; здесь я пока не понимал, кому срочно нужен человек, который без словаря прочитает договор. Семь рублей сорок три копейки от этого не прибавились.
Зато я знал всё, что здесь ещё только должно было случиться. Что исчезнет с прилавков, что подорожает, где люди начнут искать деньги и на чём будут их терять. Инсайдерская информация у меня была.
В дверь ударили кулаком.
— Громов! Открывай!
Глава 2. Три дня
За дверью стоял милиционер.
Он был уже немолодой, хотя определить возраст с первого взгляда не получалось. Серая форма висела свободно, воротник натирал шею, на одном сапоге засохла светлая полоска грязи. В правой руке он держал сложенную вдвое бумагу, в левой — шариковую ручку без колпачка.
— Громов?
— Я.
— Участковый Старков.
Он не вошёл, но заглянул через моё плечо в комнату. На столе лежали паспорт, деньги, квиток за койку и записная книжка. Я сдвинулся так, чтобы закрыть их собой.