Я умылся ледяной водой. Щётки не нашлось. В стакане лежал расплющенный тюбик пасты и деревянная палочка, обмотанная ватой. Пришлось обойтись пальцем.
— В милицию собрался? — спросил Петрович.
Он был в той же синей майке, только сверху накинул пиджак.
— Собрался.
— Скажи, что работаешь.
— Где?
— Ну откуда я знаю. Скажи — грузчиком.
Женщина перевернула на сковороде два серых оладья.
— Его руки видели? Какой он грузчик.
Петрович посмотрел на мои ладони.
— Тогда бухгалтером.
— Бухгалтеры тоже работают, — сказала женщина. — Их тоже оформляют.
— Всё тебе не так.
Она протянула мне кусок вчерашнего хлеба.
— На. Масло там, в банке. Только не всё.
— Спасибо.
— Вернёшь потом.
— Хлеб?
— Масло.
Петрович засмеялся.
— Здесь всё под запись, Андрюха. Не то что у тебя.
Я намазал хлеб тонким слоем масла. Есть пришлось стоя: единственный свободный табурет занимала кастрюля. Петрович пил чай из кружки и время от времени косился на мой пиджак.
— Галстука нет? — спросил он.
— Нет.
— И хорошо. В галстуке подумают, что начальник. Начальников там не любят.
Женщина фыркнула.
— Тебя-то откуда знать?
— Был.
— За что?
— Ошибка молодости.
— За самогон его забирали, — сказала она мне. — В ларьке уснул.
— Не в ларьке, а возле.
Я доел хлеб, сполоснул кружку и вернулся в комнату.
Серый пиджак оказался чуть тесен в плечах. Белая рубашка была чистой, но на манжете темнело маленькое пятно. Я застегнул рукав так, чтобы оно ушло внутрь. Ботинки «Скороход», казалось, стали ещё жёстче.
Паспорт — во внутренний карман. Повестка — во внешний. Семь рублей сорок три копейки — в правый. «Винстон» оставил в комнате: слишком заметная вещь для человека без работы.
Районное отделение милиции расположилось за сквером, в двухэтажном здании с облупленными колоннами. На ступенях курил мужчина в кепке. Увидев форму за стеклом, он бросил папиросу и растёр её подошвой.
В дежурной части пахло табаком и мастикой для пола. Вдоль стены стояли восемь деревянных стульев. На одном сидела женщина с сеткой, полной пустых банок. Рядом — парень с разбитой губой. Он прижимал ко рту носовой платок и смотрел на дверь кабинета.
Я подал повестку дежурному.
Тот посмотрел на часы.
— Рано.
Было без десяти десять.
— На десять вызвали.
— Вот в десять и вызовут. Садитесь.
Я сел между женщиной и парнем. Передняя ножка стула оказалась короче остальных; при каждом движении он тихо стукался об пол. Через стекло дежурный перекладывал бумаги. По коридору дважды прошёл Старков, но на меня не посмотрел.
Женщина с банками вздохнула.
— Сын третий час там.
— За что? — спросил парень с разбитой губой.
— А тебе всё скажи.
— Я просто так.
Парень хотел ответить, но из кабинета вышел высокий мужчина и направился к выходу. За ним появился сержант и кивнул женщине.
— Кочергина.
Она поднялась, банки звякнули. Перед дверью обернулась ко мне, словно я мог сохранить её место.
Я просидел ещё сорок минут. За это время дежурный трижды сказал кому-то не курить, парень с разбитой губой ушёл в уборную и не вернулся, а часы над стеклом отстали на четыре минуты.
Короткая ножка стула продолжала стучать о пол. Я прижал её носком ботинка. Женщина с банками всё не выходила.
В прежней жизни сорок минут редко оставались пустыми. Здесь я успел только трижды перечитать повестку и запомнить трещины над дверью.
— Громов Андрей Викторович.
Я убрал ногу. Стул сразу качнулся и ударил ножкой о пол.
В дверях стоял лейтенант лет двадцати шести. Форма новая, воротник жёсткий, светлые волосы расчёсаны на пробор. В одной руке он держал мою повестку, другой придерживал дверь приоткрытой.
— Паспорт.
Я подал ему бордовую книжечку.
Он раскрыл её на фотографии, посмотрел на меня и только потом отступил в кабинет.
— Заходите. Дверь прикройте.
Кабинет был маленький: два стола, железный шкаф, телефон и портрет Дзержинского. На подоконнике остывал чай в подстаканнике. Ложка лежала рядом на сложенной вчетверо газете.
У второго стола никого не было, но в пепельнице торчали три смятых окурка.
Молодой человек положил паспорт рядом с тонкой папкой.
— Сорокин Михаил Ульянович. Садитесь.
Стул стоял напротив окна. Я сел. Свет пришёлся прямо в глаза; Сорокин остался в тени шкафа.
Он открыл папку и провёл пальцем по первой странице.
— Громов Андрей Викторович, тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения. Общежитие. С марта нигде не работаете.
— Да.
— До марта — ремонтное управление, подсобный рабочий. Уволились по собственному желанию.