Я достал купюры. Свои лежали одной пачкой, Ленины — другой, сложенные вдвое. Она сразу узнала их и взяла меня за запястье.
— Не трогай мои. Мы договаривались, что я посмотрю товар и скажу, стоит ли в него входить. Я посмотрела и сказала.
— К вечеру верну триста пятьдесят.
— Опять деньги.
Пальцы у неё были холодные и в белой пыли. Она держала меня не сильно, но не отпускала, пока я не высвободил руку и не положил обе пачки перед Юрием Семёновичем.
Тот пересчитал пятьсот семьдесят дважды, расправил загнувшийся угол десятки и убрал деньги во внутренний карман. Потом открыл дверь и позвал грузчика.
— Выноси все восемь. Эту сверху не ставь, дно подмокло.
Лена застегнула куртку до подбородка. Возле ушей у неё проступили красные пятна.
— Ты сейчас не товар купил, Андрей. Ты решил, что после моего «нет» моими деньгами всё равно можно распорядиться, а потом положить сверху ещё семьдесят рублей — и получится, будто ты меня услышал.
Я уже открыл рот, чтобы рассказать, что чистого товара в партии достаточно и к вечеру расчёт будет закрыт, но во двор уже вошёл грузчик, подхватил две коробки за верёвочную обвязку и понёс к воротам. Лена отступила, пропуская его, забрала со стола ножницы и оставила платок возле открытой коробки.
— Я с тобой не поеду. И не трогай меня сейчас.
Она вышла быстро. Каблуки несколько раз ударили по бетону, потом звук перешёл на асфальт и исчез за воротами.
Юрий Семёнович дождался, пока грузчик вернётся за следующими коробками, и только тогда посмотрел на меня.
— Женщину надо было слушать до расчёта. После расчёта уже поздно.
Я сунул Ленин платок в карман и взял коробку за верёвку.
— Если эту партию разберёшь без возвратов и деньги будут вовремя, через Славку можешь спрашивать. Возврат бывает не каждый день, но бывает. Сам сюда без слова не приезжай и людей не приводи.
— Понял.
— Посмотрим через недельку-другую.
Карен открыл заднюю дверь белого «Москвича». Заднее сиденье было сложено; на полу лежали старое одеяло, две верёвки и кусок брезента. Коробки заняли весь багажник; если бы Лена осталась, то мне или ей пришлось бы вызывать такси.
Карен посмотрел в сторону остановки, где Лены уже не было, потом на мои руки.
— Деньги её?
— Часть.
— Она сказала не брать?
Я поднял последнюю коробку выше, чтобы она прошла под рамой двери. Карен не стал повторять вопрос. Перетянул груз верёвкой, несколько раз дёрнул узел и велел садиться вперёд: если коробки начнут ездить на поворотах, вдвоём мы их всё равно не удержим.
До мастерской ехали молча. Картон тёрся друг о друга за спиной, на каждом торможении одна из коробок глухо упиралась в свёрнутое одеяло. Карен не включал радио и только один раз спросил, хорошо ли закрыта задняя дверь.
У мастерской он открыл железные ворота. В гараже стояло разобранное кресло, у стены лежали два рулона дерматина и мешок поролона. Со стола Карен снял выкройки, свернул их в плотную трубку и положил на подоконник.
— Ставим сюда, на доски. На пол не бросать: если снизу опять сыро, через час картон поползёт.
Мы выгрузили коробки вдвоём. Карен принимал их у двери, ставил на две широкие доски и сразу разворачивал мокрым боком к печке, но не ближе чем на полметра. Когда ворота закрылись, я отсчитал ему двенадцать рублей за поездку и ещё пять за ожидание: от подъезда до гаража прошло больше часа.
— Четыре на бензин ты уже дал, это отдельно, — напомнил он, убирая деньги. — Теперь открываем всё. Пока вы с Леной ругаетесь, внутри ничего лучше не становится.
Он разрезал верёвку на второй коробке и отогнул картон. Сверху лежали пудреницы в бело-розовых коробочках; несколько крышек были в пудре, но целы. Я разложил на верстаке лист бумаги, карандаш и начал вести четыре колонки: чистое, переклеенное, вскрытое, бой.
Карен работал быстрее. Он вытаскивал по две коробочки, проводил большим пальцем по пломбе, смотрел номер на донышке и складывал товар в разные ящики. Когда попадалась новая наклейка, поддевал край ногтем и снимал её медленно, чтобы не порвать старую цифру под ней.
— У нас в Ереване, отец рассказывал, два брата держали сапожную мастерскую, — сказал он, не прекращая работы. — Один верх шил, второй подошву ставил. Лет десять вместе сидели, потом поссорились, кому из них покупатель больше денег приносит. Старший сказал: без моей машины ты ничего не сошьёшь. Младший ответил: без моих колодок твоя машина может хоть всю ночь стучать.
Карен снял с пудреницы тёмную наклейку, посмотрел номер под ней и положил коробочку в спорный ящик.
— Разделили мастерскую. Одному досталась машина, другому колодки и половина клиентов. Через месяц старший купил колодки, младший — другую машину. Деньги у обоих были, инструмент купили быстро. Только пока покупали, рядом третий сапожник открылся и забрал заказы, потому что у него можно было и верх сшить, и подошву поставить, не слушая, кто кому что доказал.