— Почему мне никто не позвонил?
Витя нашёл очки под накладной и надел их.
— Потому что вчера я ещё надеялся, что ты сам вспомнишь, где работаешь. Садись.
Сашка забрал ровную стопку и вышел. Витя закрыл дверь не до конца: из коридора продолжали звать то его, то кладовщицу, а телефон уже звонил второй раз.
Витя прикрыл дверь и повернул табель ко мне. Карандаш у него остановился возле моей фамилии, где за последние дни накопилось больше пустых клеток, чем отметок.
— Давай устраивать это по-человечески. Оклад у тебя сто пятьдесят, получать будешь полностью и трудовая останется здесь. Но в день зарплаты мы втроём садимся в этой комнате, и семьдесят пять ты отдаёшь Сашке. Он каждый день переносит итоги, раскладывает карточки и закрывает всю текучку, которая не требует твоей подписи. Ты приезжаешь во вторник и в пятницу с утра, а если ревизия, срочный акт или где-то не сходится остаток, я звоню — и ты приезжаешь. В остальные дни по складам тебя никто искать не будет.
Витя вытащил из-под табеля сложенный лист с синим заголовком по-английски и подвинул ко мне.
— Обычный учёт Сашка закроет. А такую бумагу положит мне на стол и будет ждать Марию Павловну. Через неделю она объяснит, что ящик семь дней хранили вверх ногами. Поэтому импортные инструкции, маркировку и всё, где без языка можно испортить товар, оставляешь за собой. И если я звоню — приезжаешь.
Я перевернул лист. На обороте Сашка карандашом написал только номер партии.
Он говорил без нажима, время от времени поглядывая в коридор, где снова звонил телефон и кто-то требовал подписать простой машины. В табеле всё оставалось как прежде; менялась только внутренняя жизнь базы: ежедневные карточки брал Сашка, трудные места оставались мне, а Витя следил, чтобы договорённость не развалилась.
— Семьдесят пять многовато. Давай шестьдесят пять.
Витя положил карандаш на табель и несколько секунд смотрел на меня поверх очков.
— Тогда сам будешь договариваться с Сашкой. Объяснишь ему, почему он должен тянуть половину твоей работы дешевле, а я посижу рядом и послушаю.
Я посмотрел на правую стопку с возвратами, актами и загнутыми углами. За два дня она снова вырастет до прежней высоты, и разбирать её всё равно придётся либо мне, либо Сашке.
— Ладно. Семьдесят пять.
— Вот и договорились. В день зарплаты не пропадай: приходишь, рассчитываешься с ним при мне, и дальше никто ни за кем не бегает.
Он подвинул правую стопку ближе и постучал по верхней карточке.
— А теперь начинай. Пока за тобой не пришёл кто-нибудь ещё.
Я подтянул к себе карточки. Верхняя была по эмали, под ней лежала записка Тамары Петровны: «Три банки пропали между журналом и карточкой. Найти до обеда».
Будто услышав его, в коридоре спросили, здесь ли Андрей Громов. Через секунду в дверях появилась Юля — с папкой под мышкой и сложенным списком в руке. Она вошла, уже раскрыв список на нужной строке. Пальто не сняла, только расстегнула верхнюю пуговицу; на плечах ещё не растаяли мелкие капли.
— Вы мне нужны.
Я отложил карточку и, наверное, слишком заметно закатил глаза.
— Опять?
Юля дождалась, пока мимо двери пронесут две коробки, и вошла глубже в кабинет.
— Андрей, я вижу, с каким восторгом вы относитесь к общественной нагрузке, но в прошлый раз вы уже танцевали со мной и номер знаете. Теперь нас поставили на городской смотр, директор сказал состав не менять, а нового партнёра за несколько часов я всё равно не подготовлю. Поэтому сегодня к шести приходите в клуб, мы спокойно повторим номер и постараемся закончить вовремя.
Витя посмотрел на часы, затем на неразобранные карточки.
— До двух он здесь. После двух можете забирать.
Юля кивнула, нашла мою фамилию в списке и положила лист передо мной. Я расписался, больше для того, чтобы она не возвращалась к этому разговору через час. Она проверила подпись, убрала список в папку и направилась к двери.
— В шесть в клубе, — сказала она уже из коридора и тут же остановилась возле женщины с накладной, которая начала объяснять ей что-то про профком.
— Лакокрасочный. Потом кадры. Зинаида Павловна опять не видит копию твоего паспорта.
— Я две приносил.
— Принесёшь третью.
Пропавшие банки нашлись в первой же строке: кладовщица записала три ящика эмали, а в карточку перенесли три банки. Сашка решил, что ошибка в журнале, и оставил закладку. Я поднял накладную, сверил фасовку и перенёс остаток. Два акта пришлось вернуть Тамаре Петровне: в одном не было подписи приёмщика, во втором дата исправления оказалась раньше даты самого возврата.
Она читала мои пометки, держа красный карандаш поперёк страницы.