— Пальто сдайте. Второй зал, у стены. Кухня скоро закроется.
Стол оказался на двоих. На скатерти стояла пустая пепельница, меню лежало в тёмной папке, а с танцевальной площадки тянуло пылью, духами и тёплым воздухом от ламп. Музыканты доигрывали медленную вещь; между столами двигались пары, которые, похоже, приходили сюда не ужинать.
Официантка подошла не сразу. На тёмном платье у неё был приколот оранжевый пластмассовый прямоугольник: «Анастасия». Она положила меню передо мной, но раскрывать не стала.
— Мужчина, кухня закрывается. Заказывать будете сейчас.
— Салат, шницель и сто граммов армянского. Гарнир — что быстрее.
Она записала всё одной строкой.
— Картофель. Хлеб нужен?
— Нужен.
Из-за стойки окликнули:
— Настя, шестой стол ждёт!
Она подняла руку, показывая, что услышала, и ушла. Оранжевый прямоугольник ещё несколько раз мелькнул между спинами: возле музыкантов, у стойки, рядом с пожилой женщиной, которая никак не могла надеть рукав жакета.
Коньяк Настя принесла первым. Поставила графинчик, рюмку, хлеб и стакан воды.
— Вы один ужинать пришли или кого-то ждёте?
— Один.
Она посмотрела на вторую тарелку, которую уже успели поставить на стол.
— Тогда уберу. Горячее успеет.
Пары на площадке сменились. Молодой мужчина в светлом костюме танцевал, не отрывая взгляда от собственного отражения в зеркальной колонне. Возле него женщина всё время поправляла ладонь на его плече, но он этого не замечал. За соседним столом кто-то тихо считал деньги под скатертью.
Шницель принесли быстро. Картофель был тёплым сверху и холодным снизу. Я съел половину, выпил и заказал ещё сто.
Без малого два месяца назад я очнулся в чужой комнате с семью рублями сорока тремя копейками и не понимал даже, кому принадлежит моё имя. Теперь у меня начало что-то получаться. Именно начало — не больше. Я уже знал, кому позвонить, когда нужна машина, как войти туда, где мест нет, и как из восьми мокрых коробок вытащить деньги до вечера. Но каждая такая победа держалась на чужой услуге, случайной двери и обещании, которое предстояло выполнить завтра.
Раньше этого мне хватило бы, чтобы считать день удачным. Деньги нашлись, товар не пропал, люди получили своё. Даже Лене я вернул не двести восемьдесят, а триста пятьдесят — с прибылью, как положено человеку, которого подвели.
Она сказала «нет». Я почему-то услышал, что не хватает денег.
Доложил семьдесят.
Накануне она сидела на лестнице босая, держала туфли за ремешки и называла меня Андрюшей. За всё время здесь только рядом с ней не надо было заранее понимать, что я получу взамен. Можно было просто задержаться у двери, слушать, как она смеётся, смотреть, как сердится. И именно это я умудрился первым делом превратить в расчёт.
На площадке закончилась музыка. Пары ещё несколько секунд стояли, не разнимая рук, потом разошлись к столам. Только один мужчина остался посреди зала и оглядывался, не понимая, куда ушла его женщина.
К Лене ехать было нельзя. В общежитие — незачем.
Настя остановилась возле стола и посмотрела на оставшийся шницель.
— Вторые сто без ужина не надо. Вы первую половину не доели.
— Ужин был.
— Был. Теперь лежит.
Я подвинул тарелку к краю.
— Уберите.
Она не стала спорить. Сняла тарелку, вернулась с коньяком и поставила рядом новый стакан воды.
— Воду хотя бы пейте. А то потом швейцар будет считать, что это он вас так хорошо принял.
— Он меня очень хорошо принял.
Настя посмотрела на пустое блюдце, куда я машинально положил сдачу, и уголок рта у неё дрогнул.
— Вижу.
Зал понемногу пустел. Пожилая пара у окна ушла, трое мужчин долго делили счёт и дважды звали администратора, потому что каждому хотелось заплатить ровно за своё. Музыканты складывали ноты. Девушка из гардероба уже стояла в дверях и смотрела на последние столы.
Настя убрала рюмку и хлебную тарелку.
— Десерт будете?
— Нет. Я ещё посижу.
— Мы закрываемся.
Я достал бумажник. Она посмотрела на часы, сходила к стойке, сказала что-то администратору и вернулась.
— Тогда расплачивайтесь. Я через служебный выход пойду, мне ещё переодеваться.
Счёт был семь рублей восемьдесят копеек. Я оставил рубль на блюдце, получил пальто и вышел.
Перед гостиницей стояли две машины. Водители не выходили, только опускали стёкла и называли цену. Один обещал довезти до метро за пятёрку, второй — куда угодно, если договоримся сейчас. Я прошёл мимо и остановился на ступенях.
До общежития можно было дойти. Там горел свет у Галины Петровны, на кухне кто-нибудь варил макароны, а за стеной у Лены, возможно, работало радио. Представив лестницу и её дверь, я понял, что никуда не иду.