Первый водитель посигналил, предлагая передумать. Я покачал головой. Машина уехала, вторая осталась ждать более решительного человека.
Из служебной двери вышли две женщины. Первая натянула платок по брови и быстро направилась к остановке. Настя появилась следом, уже в пальто, с двумя хозяйственными сумками. Поставила одну на ступеньку, перевела дух и только потом заметила меня.
— Вы так и не уехали?
— Пока выбираю.
Она посмотрела на оставшуюся машину.
— К этим не садитесь. Они сегодня за три остановки как до аэропорта просят. Я девушка приличная, я пешком.
— Тогда давайте провожу. Если меня не боитесь.
Настя склонила голову, рассматривая меня так же внимательно, как несколько минут назад недоеденный шницель.
— После двухсот граммов надо бы. Но сумки тяжёлые, а идти недалеко. Берите обе.
Ручки сразу врезались в ладони.
— Что там?
— Сменная обувь, халат, картошка и две банки от повара. Он сказал: заберёшь сейчас, а то завтра забуду и съем сам. Правую не раскачивайте, там огурцы.
Она пошла вдоль гостиницы, и мне пришлось догонять.
Мы миновали закрытую столовую, обошли разрытую теплотрассу и вышли в переулок, где ветер гонял по асфальту мокрые листья. Настя рассказывала, что позавчера ходила на утренний сеанс «Суеты сует»: билет достался сбоку, перед ней сидела женщина в высокой меховой шапке, но Галину Польских всё равно было жалко.
— Муж девятнадцать лет прожил с ней, потом решил, что ему нужна новая жизнь, — сказала она. — А когда набегался, вернулся. И все рады.
— Там дочь их снова свела.
— Дочь бегала, мать бегала, новая женщина ждала, пока он определится. Один Борис Иванович ходил и думал. Хорошая мужская работа.
Я усмехнулся.
— Вам фильм не понравился?
— Понравился. Мкртчян хороший, Польских красивая. Просто я бы его ещё минут на десять продлила.
— Зачем?
— Чтобы показать утро после примирения. Он просыпается довольный, а жена ему объясняет, куда теперь поставить чемодан и что за эти дни дома сломалось.
Настя говорила легко, перескакивая с фильма на ресторан. Оказывается, шестой стол приходил каждую пятницу и всегда просил поставить графинчик подальше от женщины в зелёном, будто она за три года ни разу не догадалась, что там налито. Повар прятал хорошие огурцы в банку без крышки, потому что банку с крышкой обязательно кто-нибудь уносил. Администратор запрещала официанткам садиться в зале, но сама последние полчаса просидела за стойкой.
Я отвечал, рассказывал про базу — не про коробки и деньги, а про директора, который нашёл на дальнем складе сторожа, картошку и кошку, но не нашёл учётчика. Настя смеялась, потом потребовала уточнить, кому принадлежала кошка и была ли она оформлена по накладной.
У её дома светилось одно окно на первом этаже. Ключи Настя нашла не сразу: перебирала связку в кармане, продолжая объяснять, почему Фрунзик Мкртчян может молчать смешнее, чем некоторые люди разговаривают.
— Занесёшь сумки? Второй этаж.
В подъезде пахло сырой штукатуркой, капустой и чьим-то пережаренным луком. Настя шла впереди, придерживаясь за перила. На площадке обернулась, проверяя, не поставил ли я банки на пол.
Квартира была маленькая: узкий коридор, кухня сразу справа. Я поставил сумки у стены.
— Ну всё, — сказал я. — Огурцы доставлены.
— Зайдёшь.
— Зачем?
Настя закрыла дверь, щёлкнула замком и стала развязывать платок.
— У меня кофе есть. Фирменный.
— Это аргумент.
— Я знала.
Она показала на крючок для пальто и ушла в комнату переодеваться. На кухне загудел чайник. Я разобрал сумки: картошку оставил в сетке, банки поставил под стол, сменные туфли — возле табурета.
Настя вернулась в тёмном домашнем халате. Юбку и туфли она сняла, колготки ещё оставались; на одной ноге возле колена поблёскивала едва заметная затяжка. Она прошла мимо меня к плите, словно ничего особенного в этом не было, насыпала кофе в две чашки и только потом заметила, что я смотрю.
— Не изучай. Всё равно не починишь.
— Я про кофе.
— Конечно.
Она залила чашки, поставила сахарницу и села напротив. Разговор не оборвался: мы ещё спорили, можно ли считать кино комедией, если половину фильма женщине хочется плакать, потом Настя рассказывала про соседа сверху, который каждое воскресенье сверлит одну и ту же стену, а я — про Карена, способного определить цену поездки раньше, чем узнает адрес.
Кофе оказался крепким и неожиданно хорошим.
— Действительно фирменный.
— Из буфета. Там считают, что банка пустая, пока её не найдут.
Чайник остыл. Радио у соседей стало тише, над потолком один раз протащили стул и успокоились.