Конверт Бориса лежал на месте. Я проверил это один раз и больше к карману не прикасался.
До «Рижской» дошёл пешком. У входа продавали последние газеты; на стенде крупно стояло: «Сегодня открыта Калининская линия Московского метрополитена». Люди останавливались, читали заметку и тут же спускались вниз, будто поезд мог уйти без них.
Первый состав я пропустил. На втором доехал до «Проспекта Мира», перешёл на кольцевую и вышел на «Таганской». В переходе висели свежие указатели к «Марксистской», края жёлтой плёнки ещё отходили от стены.
Наверх никто не шёл. Поток сворачивал к новой станции.
На платформе было тесно, но не по-рабочему. Несколько человек держали фотоаппараты, детей ставили возле новой схемы, пожилые читали названия станций вслух. Женщина с ёлкой под мышкой несколько раз повторила: «Шесть станций», будто ей продали больше, чем обещали.
Я вошёл в вагон вместе со всеми.
Пахло новой краской, ёлками, мандаринами. На «Площади Ильича» почти весь вагон вышел, оглядел стены и вернулся обратно. На «Авиамоторной» люди запрокидывали головы к потолку. Мальчик возле двери спросил отца, успели ли построить линию специально к Олимпиаде. Отец поправил ему шарф и сказал, что строили для людей, а к Олимпиаде просто торопились.
На «Новогирееве» я не поднялся наверх. Перешёл на другую платформу, сел в обратный поезд и только тогда заметил, что пальцы больше не дрожат.
На «Марксистской» вышел вместе с семьёй, которая всю дорогу спорила, считать ли поездку прогулкой. На улице снег прекратился. По Садовому кольцу машины шли медленно, на крышах везли ёлки. Один мужчина нёс дерево верхушкой вперёд и при каждом повороте сметал снег с чужих пальто. Жена шла за ним и молча стряхивала иголки с рукава.
Я доехал до Площади Революции и вышел к ГУМу.
Света было меньше, чем в той Москве, которую я помнил. Никто не стоял посреди прохода с телефоном. Люди тащили торты в перевязанных коробках, банки горошка в сетках, бутылки шампанского в бумаге. Перед витриной с игрушечной железной дорогой мальчик тянул отца за рукав; отец держал по сумке в каждой руке и разворачивался целиком, чтобы посмотреть на маленький поезд.
У гастронома очередь загибалась вдоль стены. Из дверей выходили с сетками мандаринов. Я купил полтора килограмма. Бумажный пакет начал расходиться у дна ещё на улице, и пришлось разложить мандарины по карманам. Внутренний с деньгами я не тронул.
До Пушкинской дошёл пешком. Возле памятника женщина поставила сына на парапет и поправляла ему воротник перед снимком. Мальчик терпел, пока она застёгивала верхнюю пуговицу, потом показал фотографу язык. Мать этого не увидела.
Я сел на край скамейки и очистил один мандарин. Кожура лопнула легко; запах сразу перебил табак, мокрую шерсть райотдела и холодный металл лотка. Рядом две девушки делили список продуктов и никак не могли решить, кто достанет майонез.
В общежитие я вернулся затемно.
У вахты Лена разбирала авоськи. На столе стояли банки, картошка, яйца и два батона. Галина Петровна записывала, кто принёс посуду в актовый зал, и одновременно ругалась с Петровичем из-за недостающих стульев.
Лена посмотрела на мои оттопыренные карманы.
— Ты где был?
— Гулял.
— С мандаринами?
Я выложил их на стол. Один успел лопнуть и оставил на подкладке мокрое пятно.
Лена взяла целый, поднесла к лицу и вдохнула.
— Хорошо. Бери картошку.
Она поставила мне в руки авоську, сама забрала банки и пошла к лестнице.
— Куда?
— На кухню. Завтра никто чистить не будет.
На кухне уже шумела вода, две женщины резали колбасу прямо на газетах, у окна остывала кастрюля свёклы. Я сел напротив Лены и взял нож. За стеной двигали столы, пробовали радиолу и звали Петровича.
К десяти картошка была готова. Мандарины лежали в общей миске, и каждый, кто проходил через кухню, брал по одному.
Глава 28. Тридцать первое
Тридцать первое пришлось на понедельник. На базу пришли почти все: кто-то принёс банку салата в сетке, кто-то явился в рабочем халате поверх праздничной рубашки, бухгалтерия притащила папки, которые надо было закрыть сегодняшней датой.
Директор негласно отпустил склады в три. До этого машины принимали как обычно, а поздравляли там, где заставали друг друга: у рампы, над журналом, возле весовой. Сашка успел выпить два стакана глинтвейна из чужого термоса и теперь говорил немного громче, чем требовалось.
Витя с утра носил по кабинетам один и тот же лист. К обеду пустое место оставалось только напротив фамилии Зинаиды Павловны. Она дважды прошла мимо, но Витя не остановил её.
— Второго подпишет.