Он постучал пальцем по сегодняшней дате, взял лист и всё-таки пошёл следом. Вернулся минут через двадцать — и не один. Зинаида Павловна вошла с толстой зелёной папкой под мышкой. Сашка увидел её и поставил стакан под стол.
Она закрыла папку.
— Борисенко получит выговор. Ты, Витя, тоже: два месяца держал бумаги у себя. Магазин дальше будут разбирать без нас. Лист давайте.
Витя протянул ей последний акт. Зинаида Павловна подписала, проверила дату и вернула.
— Паше Смирнову скажите, чтобы после праздников зашёл за справкой. Не сегодня. Сегодня я его ещё и поздравлять буду вынуждена.
Она подхватила папку и ушла. Дверь за ней осталась открытой.
Сашка дождался, пока шаги стихнут в коридоре, достал стакан из-под стола и поставил обратно.
— Всё?
Витя провёл большим пальцем по подписи, словно она могла размазаться.
— Всё.
Он сложил лист пополам, потом передумал, расправил и убрал между двумя картонными обложками.
Сашка поднял термос, потряс возле уха.
— На троих ещё есть. Теперь можно за справедливость.
— За Пашу, — сказал Витя.
Он достал из шкафа третий стакан. Тот был в белых следах от чая; Сашка вытер его краем полотенца и налил всем понемногу. Глинтвейн давно остыл, корица плавала сверху тёмной щепкой.
Мы выпили.
Витя сел на край стола и снова достал лист. Посмотрел сначала на подпись Зинаиды Павловны, потом на свою фамилию внизу.
— Два месяца, — сказал он. — Лежал у меня в шкафу два месяца.
— Зато не потерял, — сказал Сашка.
— Лучше бы потерял. Спал бы спокойнее.
В коридоре кто-то остановился. На пороге появился мужчина в распахнутом коричневом пальто. Я видел его на базе несколько раз: возле снабжения, у телефона в бухгалтерии, однажды у рампы, когда принимали светильники. Раньше мы не разговаривали.
Борисенко посмотрел на стаканы.
— Уже отмечаете?
Сашка перестал улыбаться. Витя убрал лист под папку.
— Заходи, — сказал он. — У нас теперь повод есть.
Борисенко вошёл и прикрыл дверь. Шапку он не снял, только сдвинул на затылок. От пальто пахло морозом и табаком.
Сашка нашёл четвёртый стакан.
— Тебе с корицей или без?
— Наливай как есть.
Он выпил сразу, не дожидаясь остальных, поставил стакан возле термоса и провёл ладонью по губам.
— Значит, меня решили крайним сделать.
Витя взял свой стакан, но пить не стал.
— Тебе выговор. Мне тоже.
— Тебе за то, что бумагу не отнёс. А мне теперь за всё сразу. И за магазин, и за лампы, и за Смирнова.
— Акты твои?
— Подписи мои.
— Тогда чего удивляешься?
Борисенко посмотрел на меня. Не мельком, как раньше в коридоре, а внимательно, будто сверял с кем-то, о ком ему уже успели рассказать.
— Подпись поставить недолго. Мне приносили — я ставил.
— Не глядя, — сказал Витя.
— А ты каждую свою бумагу от первой строчки до последней читаешь?
Витя покрутил стакан за грани.
— После этой истории буду.
Сашка снова потянулся к термосу.
— Давайте лучше ещё по одной. Всё равно тридцать первое.
Никто ему не ответил, но Борисенко подвинул стакан ближе. Сашка налил сначала ему, потом Вите и себе. Мне осталось на два глотка.
Борисенко взял стакан, понюхал.
— Я магазин выручал. Они товар принять не могли, книги не сходились. Просили закрыть, обещали потом исправить. Теперь выходит, что они там хорошие, а я один бумаги подделывал.
— Они хорошие не выходят, — сказал Витя. — Их дальше без нас разбирать будут.
— Без вас. А меня с ними в одну папку положили.
Он выпил половину и поставил стакан так резко, что жидкость выплеснулась на клеёнку. Сашка накрыл пятно ладонью, потом начал искать тряпку.
— Зачем пришёл? — спросил Витя.
Борисенко расстегнул верхнюю пуговицу пальто.
— Спросить хотел. Кто надоумил книги по месяцам раскладывать?
Витя посмотрел на меня, но ответил сам:
— Какая разница?
— Обычная. Я хочу понимать, кто у нас теперь такой внимательный.
Сашка нашёл под столом тряпку, вытер клеёнку и положил её поверх термоса.
— Зинаида Павловна внимательная. Она бухгалтер.
— Зинаида Павловна двадцать лет бухгалтер. Раньше ей почему-то не приходило в голову спрашивать про август, положив на стол июль и сентябрь.
Витя спрыгнул со стола.
— А тебе не приходило в голову читать, под чем расписываешься.
— Я не с тобой разговариваю.
Борисенко снова посмотрел на меня.
Я поднял стакан, допил остаток и поставил рядом с его стаканом.
— А со мной о чём?
— Ни о чём пока. Ты же у нас учётчик. Считаешь, сравниваешь. Молодец.
В коридоре засмеялись. Мимо двери пронесли блюдо, накрытое газетой; пахнуло жареным луком.
Борисенко подождал, пока шаги удалятся.