— Только база большая. Здесь, если каждую бумагу друг с другом сравнивать, работать некогда будет.
Витя достал из-под папки подписанный лист.
— Вот поэтому не надо было нашими руками каштаны из огня таскать. Сначала магазин выручить, потом на нас же всё и повесить. Один уже без работы остался.
— Смирнова никто не заставлял недостачу подписывать.
— Его трое в кабинете держали.
— Ты там был?
— Я потом его ведомость закрывал.
Борисенко взял стакан и покатал его между ладонями. За окном задним ходом прошла машина, коротко пискнул сигнал. Стёкла в рамах дрогнули.
— Хорошо, — сказал он. — Все теперь честные. Ты честный, Смирнов честный, новый учётчик самый честный. Один я дурак.
— Про дурака никто не говорил, — сказал Сашка.
Борисенко повернулся к нему.
— А ты у нас вообще когда говорить начал?
Сашка открыл рот, но Витя положил ладонь ему на плечо и слегка нажал.
— Хватит.
— Это ты мне?
— Обоим. Тридцать первое сегодня.
Борисенко допил. Теперь он поставил стакан осторожно.
— Вот и я о том же. Пришёл поздравить.
— Поздравил, — сказал Витя.
Дверь открылась без стука.
Юля остановилась на пороге. На ней была белая юбка до середины икры, белые сапожки и короткий полушубок нараспашку; под ним виднелась ярко-красная блузка. В одной руке она держала блокнот, в другой — несколько плоских бумажных пакетов.
Она оглядела стол, стаканы и Борисенко в пальто.
— Я не помешала?
— Мы уже заканчиваем, — сказал Борисенко.
Он натянул шапку на лоб и пошёл к двери. Юле пришлось посторониться.
— С Новым годом, Юлия Сергеевна.
— И вас.
Борисенко вышел. Юля проводила его взглядом, потом посмотрела на нас.
— А чего у вас так весело, что даже из коридора страшно заходить?
Сашка поднял термос.
— Глинтвейн кончился.
— Теперь понятно.
Она вошла и закрыла дверь ногой.
— Громов, подойди. У меня для тебя официальное награждение.
— За что?
— За выдающиеся заслуги перед дошкольным населением района. И отдельно — за танцы.
Сашка сразу повернулся ко мне.
— Вот про танцы поподробнее.
— Тебя там не было, — сказала Юля.
— Поэтому и прошу поподробнее.
Она выбрала из пакетов один и протянула мне.
— От дирекции. За две ёлки. Двадцать рублей новогодней премии. Галя уже расписалась.
Внутри лежали две десятки и открытка с профилем оленя. Я взял ручку и расписался в блокноте.
— А рукавицу нашли, — продолжила Юля. — Воспитательница утром принесла. Лёля велела передать, что ты был лучший Дед Мороз.
— Второй раз, — сказал я.
— Нет, вообще лучший. А она Дедов Морозов повидала много.
Сашка медленно поставил термос на стол.
— В каком смысле много?
Витя отвернулся к шкафу, но плечи у него поднялись.
— В прямом, — сказала Юля. — У неё каждый год новый.
Сашка посмотрел сначала на неё, потом на меня.
— Андрюха, тебе надо было ещё одну ёлку брать. Для закрепления результата.
Я закрыл лицо руками.
Витя всё-таки засмеялся. Не громко — просто сел обратно на край стола и провёл ладонью по усам.
Юля защёлкнула блокнот.
— Степанов сегодня вышел, так что можешь не прятаться. До следующего Нового года свободен.
— А танцы? — спросил Сашка.
— Танцы по отдельному графику.
Она забрала со стола ручку, которой я расписывался, и направилась к двери.
— С наступающим.
— И тебя, — сказал Витя.
Юля открыла дверь, но задержалась.
— Громов, открытку не выбрасывай. Там с обратной стороны Галя тебе что-то написала.
Я перевернул открытку. Под оленем синими чернилами стояло: «Спасибо за спасённый праздник, дедушка! Не забывай про внучку. И номер телефона».
Когда я поднял голову, Юли в коридоре уже не было.
Сашка перегнулся через стол.
— А я говорил: лучший танцор и лучший Дед Мороз. Универсальный мужчина.
Я бросил в него мандаринкой. Он поймал её двумя руками и спрятался за Витю.
Из конторы я позвонил Насте. Трубку она взяла не сразу. На заднем плане гремела посуда, кто-то дважды позвал её по имени.
— Слушаю.
— Это я.
— Андрюша, я узнала. Мы сегодня до одиннадцати, а то и до двенадцати. Потом зал убрать, посуду пересчитать, пока домой доберусь… Давай завтра. Или второго.
— Я могу подъехать поздно.
— Не надо. Я всё равно не выйду. Давай завтра.
Кто-то снова позвал её, уже ближе.
— Мне пора. С Новым годом тебя.
— И тебя.
Она положила трубку.
Домой почти никто не спешил. В красном уголке работал телевизор, но перед ним не сидели. Звук праздничной программы тянулся по коридору вместе с голосами из бухгалтерии. Витя ушёл раньше — его ждали жена и сын. Сашка остался до трёх, доедая салат прямо из банки.
Я вышел без четверти три. Мороз усилился; дым из труб поднимался вверх почти без ветра.