В общежитии пахло варёной картошкой, селёдкой и горячим утюгом. Из актового зала тянуло музыкой. По лестнице носили стулья, на площадке две девочки в одинаковых белых бантах делили хлопушку.
Я поднялся к себе. До вечера успел поспать, привести комнату в порядок и сходить в душ. Около девяти разложил на кровати чистую рубашку, тёмные брюки и пиджак. Пока застёгивал манжету, в дверь постучали один раз и сразу открыли.
Лена остановилась на пороге.
На ней было тёмно-зелёное платье, которого я раньше не видел: закрытое у шеи, приталенное, с узкими рукавами и мягкой юбкой чуть ниже колен. Волосы она подняла и закрепила на затылке; несколько прядей выбились возле висков. В одной руке держала бутылку шампанского, в другой — две тарелки под салфеткой.
— Ты ещё не готов?
— Почти.
— Я за тобой. А это забрала заранее, пока Петрович не разнёс всё по столам.
Она вошла и поставила тарелки на стол. В коридоре послышались тяжёлые шаги. Петрович появился со свёрнутой скатертью под мышкой и сеткой с бутылками.
— Пойдёмте вниз. Столы сдвинули, Галина Петровна уже считает людей.
— Сейчас, — сказала Лена.
Петрович посмотрел на меня.
— Через десять минут зайду ещё раз.
Он ушёл к лестнице, задевая сеткой стену.
Лена прикрыла дверь и посмотрела на тарелки.
— Может, не пойдём?
Я повернул ключ. Она сняла туфли и поставила их возле батареи.
— Воротник поправь, — сказала она.
Я поднял подбородок. Лена расправила воротник пальцами, потом провела ладонью по щеке и остановилась у виска, где над бровью оставалась жёлтая полоса.
— Ещё видно.
— Пройдёт.
Она посмотрела мне в глаза. Я положил ладонь ей на талию и притянул ближе. Лена не отстранилась; пальцы скользнули мне за ворот и легли на затылок.
Первый поцелуй вышел коротким. Она отступила на несколько сантиметров, поправила рукой мои волосы и сама снова приблизилась. Между платьем и рубашкой почти не осталось воздуха.
Лена поставила бутылку на стол, чтобы не задеть её локтем. Я провёл ладонью по спине ниже талии. Ткань платья собралась под пальцами.
Внизу засмеялись — по телевизору шёл «Кабачок „13 стульев“». Смех из актового зала перемешался с голосами в коридоре. Кто-то дёрнул ручку нашей двери, наткнулся на замок и ушёл.
Мы сели за стол не сразу. На тарелках были картошка, половинки яиц, несколько шпрот и тонкие ломтики колбасы. Лена разлила шампанское по стаканам, придерживая пену чайной ложкой.
Она села рядом, а не напротив. Я обнял её, и стакан пришлось переставить к стене. Одна шпилька выскользнула из волос и звякнула о батарею.
В дверь ударили ладонью дважды.
— Лена! — крикнула Галина Петровна из коридора. — Тебя к телефону срочно. Мать.
Лена замерла, встала, поправила платье и повернула ключ.
— Сейчас.
Выбежала босиком, вернулась за туфлями и ушла, на ходу застёгивая ремешок.
Я поставил стаканы ближе к стене и ждал.
Лена вернулась минут через пять. Пальто несла перед собой, лицо стало собранным.
— У неё сердце. Дышит тяжело, дома одна.
— Поехали.
— Я одна. Вызови такси.
Она попала рукой не в тот рукав, вытащила и начала снова.
На вахте Галина Петровна уже крутила диск. Машину обещали через двадцать минут. Мы ждали у входа. Лена стояла в пальто поверх нарядного платья; ремешок одной туфли так и остался расстёгнутым.
— Позвони, когда доберёшься.
— Если смогу отойти от телефона.
Такси подошло раньше. Лена села, потом снова открыла дверь.
— Не сиди один до утра.
Машина развернулась у сугроба и ушла к проспекту.
До двенадцати оставалось двадцать минут.
В актовый зал я не пошёл. В комнате на столе стояли два стакана. В одном шампанское выдохлось почти совсем, второй остался наполовину полным.
Снизу доносился телевизор. После праздничной цирковой программы показали короткий фильм «Страна моя», затем диктор поздравил страну с Новым годом. Перед курантами в актовом зале стихло не сразу; кто-то продолжал двигать стул. Потом начался бой.
Считать стали вслух и не в такт. На шестом ударе уже крикнули «ура», на восьмом хлопнула первая пробка. После двенадцатого загудел весь дом.
Я поднял свой стакан и выпил.
Через несколько минут заглянул Петрович. Галстук съехал набок, рубашка была расстёгнута на две пуговицы.
— Ты живой?
— Живой.
— Тогда пойдём. Галина Петровна тост говорит.
— Потом.
Петрович посмотрел на второй стакан и на шпильку возле батареи.
— Ладно.
Он прикрыл дверь.
Я включил радио. В новостях ввод советских войск объясняли просьбой афганского правительства, следом передавали заявления западных стран. Я вспомнил Георгия Павловича в «Волге»: пальцы на пуговице, папку на коленях и сына, который перестал звонить из Витебска.