— Они любят армию! И они получают в ней в двадцать раз больше, чем в своих горах!
— Полагаю, что они любят армию в первый год, полковник. Они любят армию, когда они приходят из горной хижины, где у их отца было две овцы и где они спали на глиняном полу по десять человек в комнате, в казарму, где у них своя койка, где их сытно кормят и где стоит «трехмерка», которую они видят первый раз в жизни. Но проходит полгода или год, и они смотрят трехмерку и учат наш язык, и они начинают понимать, что страна, которая наняла их в свои войска, платит своим солдатам в четыре раза меньше, чем своим безработным. Они начинают понимать, что триста кредитов — этого хватит, чтобы купить ферму в горах, но этого недостаточно, чтобы каждый вечер позволить себе банку пива в баре в полукилометре от части… И они начинают сравнивать свою отдельную койку не с глиняной хижиной, а с коттеджами, мимо которых они едут на учения. И они начинают думать, что это несправедливо, что люди храбрые и сильные сидят в казармах за триста кредитов в год, а слабаки и слюнтяи сидят в советах директоров компаний. Так?
Полковник молчал.
— Вы знаете, как погибла предыдущая династия Вей?
— Да. Аломы завоевали империю.
— Ваши солдаты неверно информировали вас, полковник. Люди империи были богаты и ленивы. Они не любили воевать, и власти вербовали войска исключительно из любивших войну варваров. Аломы не завоевали империю. Они служили в ее войсках и стали ее хозяевами, когда других войск не осталось.
— Как вам не совестно, Бемиш, — всполошился посол, — об этом и речи нет! Здесь совершенно другая технология, в конце концов, это всего лишь десантники!
Сбоку от Бемиша раздался не то писк, не то стон. Землянин оглянулся: Шаваш, председатель Антикризисного комитета, чиновник, который пригласил войска Федерации в Ассалах, чтобы расправиться со своими недругами, закрыв руками лицо, медленно сползал по дверному косяку на пол. Послышался треск разрываемой ткани — это пиджак Шаваша зацепился за бронзовое украшение косяка, пиджак разорвался, и чиновник окончательно свалился вниз, потеряв сознание.
Бемиш переступил через своего партнера по экспортно-импортному товариществу «Эссако» и вышел наружу. В саду сверкали звезды, и все так же ритмично, как и час назад, где-то взревывал двигатель бронетранспортера, что-то не так было в двигателе, и все так же копошилась в темноте армия. Теперь, однако, было непонятно, чья эта армия. Половина этих людей — вассалы Белых Кречетов. Вассальная клятва не меньше воинской присяги! Да еще вдобавок никто не скажет, что Белые Кречеты отправляли их в бой за триста кредитов, а сами сидели и богатели, считая, что война — дело тех, кто не умеет делать деньги на бирже. Что-что, а у аломов, когда войско шло в бой. Белые Кречеты шли впереди войска.
Кто-то вышел, шевельнулся сзади. Бемиш скосил глаза и увидел полковника. Они, не сговариваясь, медленно пошли по дорожке.
— Как вы думаете, на чьей стороне будут воевать ваши солдаты? — спросил Бемиш.
— Я хотел то же самое спросить у вас, — ответил полковник.
Они шли некоторое время молча.
— Я много слыхал о Киссуре, — сказал полковник.
— От солдат?
— Да. То есть из их песен. Они не всегда балдеют от наших групп. Они часто поют свое.
— О Киссуре?
— О Киссуре. О его отце, о его деде, прадеде и так далее, вплоть до самого первого члена рода, который, если не ошибаюсь, взял в жены лесную русалку.
— Ошибаетесь. Он ее изнасиловал, а не взял в жены. Из-за этого ему пришлось выдержать некоторое препирательство со всякой лесной и полевой нечистью.
— А, да-да. Что-то такое пели. Кстати, это песни другого их кумира — Ханадара.
— Эта вилла — подарок Киссура, — сказал Бемиш.
Тут садовая дорожка кончилась, и они вышли к пруду. На поляне перед прудом стоял небольшой жертвенник Бужве, за которым цвели рододендроны, и Бемиш заметил, что в чашку перед жертвенником накрошена еда из солдатского пайка. Если аломы ели в присутствии бога, они всегда с ним делились.
Шестеро или семеро солдат сидели на земле под цветущими рододендронами, и по кругу шла белая пластиковая фляжка с местным вином. Бемиш молча сел рядом с солдатами, и полковник сел рядом.
— Вам правда запрещают говорить по-аломски? — вдруг резко спросил Бемиш одного из солдат.
Тот вскочил, застигнутый врасплох.
— Нет… Почему же… — промямлил он на родном языке.
Полковник лег на землю и закрыл глаза.
Солдат потупился, а потом встал и как-то поспешно скрылся за кустами.
— Первый человек, который ответил мне по-аломски, — сказал Бемиш.
— Он не знал языка землян, — вполголоса промолвил полковник.
Смысл сказанного просочился в мозги Бемиша не сразу.
— Не знал языка землян? Вы хотите сказать, что это был не ваш солдат, а лазутчик Киссура?
Полковник промолчал. В знак согласия.
— И вы не задержали его? — все так же вполголоса продолжал Бемиш.
— Молчите, господин Бемиш. Я сегодня не намерен произносить перед ними речей.
Солдаты вокруг костра сидели молча, словно и не слышали разговора. Один из солдат, тот, что сидел рядом со шпионом, протянул фляжку Бемишу.
— Выпейте с нами, — сказал он по-английски.
Бемиш не спал часов до четырех утра и наблюдал, как из лагеря, как с тонущего корабля, тихо сбегали крысы. Он видел, как взлетел вертолет с послом Федерации — отчего-то тот засобирался в столицу. Потом улетела пара чиновников. Потом — оба контрразведчика. Последним, как ни странно, в столицу убрался Шаваш. С ним отбыло трое чиновников, чьи имена значились в списке подлежащих повешению, и с отбытием Шаваша возле космодрома остались только федеральные войска.
А что, в конце концов, произошло? Какая разница, где солдат родился? В конце концов, все из них присягали Федерации, а вассалами Киссура являются немногим более трети…