Вечером, на второй день, Бемиш увидел у придорожной харчевни пяток знакомых коней и остановился.
Киссур со спутниками сидели за дощатым столом и жрали кабана. Бемиш присоединился к ним.
— Я вас обгоню, — сказал Бемиш.
— Гм, — сказал Киссур, — между прочим, я могу приказать проколоть тебе шины. Бемиш ответил ему в тон:
— А я могу подать за это на тебя в суд. Киссур жадно жевал кабана.
— Это моя земля. Я здесь хозяин над налогами и судом. Так что, если ты подашь на меня в суд, я, пожалуй, присужу тебя к веревке за лжесвидетельство.
— И часто ты так судишь?
— Никогда, — сказал Киссур. — Если присудить человека к смерти, его родственники станут охотиться за тобой. Родовая месть. А за тебя кто будет мстить?
— За землянина никто не будет мстить, — согласился Ханадар Сушеный Финик. — Земляне считают, что за них должно мстить правительство. Скоро правительство будет спать за них с женщинами.
Бемишу отвели лучшую конуру в харчевне, и вечером Киссур прислал ему девицу. Девица была довольно хорошенькая и мытая. Она стояла, застенчиво теребя босой ножкой циновку. Бемиш посадил девицу к себе на колени и стал перебирать ожерелье у нее на шее. На ожерелье висели несколько тяжелых, неправильной формы серебряных монет, с дырочкой посередине и полустертым клеймом Золотого Государя, десяток десятицентовиков и квотеров, швейцарский франк и даже, сколь мог разобрать Бемиш по-немецки, один никелевый талончик для проезда на метро в городе Кельне.
Бемиш спихнул девицу с колен, покопался в бумажнике и высыпал на ладонь тамошнюю мелочь. Он выбрал из мелочи давно там валявшийся, как он правильно помнил, десятицентовик, показал его девице и постучал пальцем по серебряному «единорогу», размером с куриное яйцо, квадратному и с круглой дырочкой посередине, с надписью во славу государя Меенуна.
— Поменяемся? — сказал он.
Глаза девицы распустились от радости. Она быстро потащила ожерелье с шеи. Бемиш схватил ее за руку.
— Слушай, дура! — сказал он. — Если взять один десятицентовик, и еще один, и еще сто, и еще тысячу и набить этими десятицентовиками вон тот ларь в углу, — то весь этот ларь будет стоить меньше, чем одна эта серебряная монета. Ясно?
Девица кивнула.
— А теперь проваливай отсюда, — сказал Бемиш. Глаза девицы погрустнели.
— Так мы не поменяемся? — спросила она, глядя на десятицентовик с нескрываемым вожделением. Бемиш отдал ей десятицентовик и вытолкал вон.
Когда на следующее утро Бемиш встал, Киссура и его свиты уже не было, они ускакали ни свет ни заря.
— Скоро я их нагоню? — спросил Бемиш у хозяйки.
— Нет, — сказала хозяйка харчевни, — вам, господин, надо ехать в объезд, через Белый Перевал, а они поскакали напрямик. К вечеру будете в замке.
— А они?
— Гм, — засомневалась женщина, — если днем подтает и будет лавина, то, конечно, первым приедете вы, а если лавины не будет, то они, конечно, поспеют раньше.
— А тяжелая там дорога, напрямик?
— Не знаю. С тех пор, как старый Шан сломал там шею, по ней уже лет десять не ездили.
Горная дорога петляла, как плеть тыквы. Вдруг пошел крупный, с клочьями снега дождь. Дворники не успевали очищать стекло. Бемиш жутко боялся за Киссура: тот, конечно, не старый Шан, но шею сломать может.
Горные эти места были дики до крайности. В прибрежных районах некогда процветала торговля, и десятка три лет назад местные города, наподобие Ламассы или Кудума, могли похвастаться сильными коммунами и обилием торговцев. Гражданская война в империи перевернула все: люди из замков подняли головы, сыновья торговцев ушли в их дружинники, дочери — в наложницы. Спрос на воинственную аломскую знать был такой, что средний рыцарь в империи мог награбить за два месяца больше, чем средний торговец — наторговать за два года. Когда же война окончилась, оказалось, что торговцы в Ламассе повымерли за нерентабельностью, и людей со звезд встретила земля разбойников и бандитов.
Руки империи едва дотягивались в этот странный край; официально ответственность за порядок в окрестностях нес владелец замка, но он-то обычно и был первым бандитом. Ни о какой разработке залежей нельзя было и думать, потому что к горным инженерам тут же подъезжали люди на лошадях, но с гранатометом под мышкой и требовали ясак.
Ни один проезжий не был тут в безопасности. Самый гнусный случай произошел года три назад, когда вице-президент Мирового Банка, любитель-альпинист, черт его дери, вздумал с двумя своими друзьями покорить здешний пик Айч-Ахал.
Еще на подъезде к пику он попался в плен к одному из местных родовитых бандитов и был препровожден в замок. На следующий день в банк пришел факс с фотографией вице-президента, сидящего на цепи в самой настоящей земляной яме, и требованием выкупа в один триллион денаров. Уставной фонд Мирового Банка составлял пять триллионов денаров.
Пресса взвыла.
Галактика потребовала от империи принятия решительных мер. Галактика потребовала узнать, в каком из замков находится пленник. «Да в любом — пожал плечами посол империи, — кому попался, там и сидит». Галактика потребовала принятия решительных мер по отношению к этакому краю.
Хозяин замка известил, что в случае решительных мер. пленнику перережут глотку. Выручил Мировой Банк Киссур. Он срочно прилетел в свой замок и позвал окрестных сеньоров на пир и совещание. Те явились. Киссур бестрепетно арестовал три десятка съехавшихся к нему гостей и объявил, что расстреляет вечером всю эту публику, если вице-президента не выпустят.
Сеньора, захватившего вице-президента, среди гостей Киссура не было. Были, однако, его деверь и тесть. В ту же ночь вице-президент был выпущен безо всякого выкупа. Киссур впоследствии даже не соизволил встретиться со спасенным им человеком.