— Ашидан! — заорал Бемиш.
Ашидан обернулся. Медведица поднялась на задние лапы, а юноша стоял перед ней, растерянный, с обломком стрелы, вытащенным из ее сына.
Бемиш выхватил пистолет. Но раньше, чем он успел поднять руку, Киссур скатился с мечом с седла и поднырнул медведице под брюхо. Ашидан, взвизгнув, отскочил в сторону. Бемиш выстрелил. Медведица грузно взмахнула лапами в воздухе и обрушилась на Киссура. Дернулась и застыла, словно куча сваленного с самосвала торфа.
Бемиш и Ашидан бросились к медведице.
— Киссур, ты жив?
Никакого ответа.
Бемиш подбежал и стал дергать медведицу за ухо. В эту секунду груда мертвого, казалось бы, мяса, зашевелилась, и из-под нее выпростался Киссур.
— Черт, — оскалился он, — меч…
Но и меч, когда медведицу перевернули, оказался цел, — он вошел ей в брюхо чуть не по самую крестовину. Осмотрели морду: пуля пришлась медведице прямо в глаз.
Да, охота была славная; даже Сушеный Финик, который не умел улыбаться, визжал и ухал, а потом сел к костру у колен Киссура и запел те свои песни, которые Бемиш столько раз слышал с магнитофончиков в рабочих бараках, что уже научился любить.
Обратно ехали, когда уже вечерело. Кони шли по тропинке двое в ряд, черная жирная земля осыпалась под их копытами, справа темной стеной вставал лесной склон, слева лохматое солнце садилось за далекие горы, покрытые сверкающим снегом, словно торт белой глазурью. Птицы вспархивали из-под копыт, жизнь была дивно хороша. «Господи, какой отель можно здесь построить», — мелькнуло у Бемиша в голове, — он был человек практичный, всегда искал, как приспособить природу к деньгам.
Ашидан, после случая с медвежонком, погрустнел, и теперь как-то так получилось, что Киссур со свитой поскакали вперед, а Бемиш отстал и ехал рядом с Ашиданом. Тот был бледен, — то ли от травки, которую возделывали крестьяне на здешнем поле, то ли от Кембриджа. Бемиш наклонился к Ашидану и негромко спросил:
— Киссур знает, что вы — наркоман?
— Я не наркоман, мне просто интересно! Я в любую минуту могу прекратить.
Бемиш, помимо воли, хмыкнул. Юноша вздрогнул. Потом вдруг оборотил серые глаза к землянину. Зрачки их были неестественно сужены.
— Это не моя, это ваша вина, — сказал он, — семь лет назад из этого замка правили Варнарайном, а теперь это дыра, потому что рядом нет восьмиполосного шоссе! Вы прогнали наших богов, а что вы нам дали взамен? Банку с пепси-колой?
Ашидан схватил землянина за руку.
— Эта трава здесь росла всегда! Ее ели, чтобы говорить с богами! Вы даже разговоры с богами объявили уголовным преступлением!
— Бросьте, Ашидан! Вы не говорите ни с богом, ни с чертом, вы жрете эту траву для собственного удовольствия и боитесь Киссура, потому что он вас за эту траву запихнет в клинику для наркоманов или просто посадит на цепь.
— Я боюсь меча, который он с собой взял, — сказал Ашидан. — Я видел этот меч в руках Ханалая, а души убитых после смерти уходят в их мечи.
Ханалай был тот самый мятежник, который семь лет назад воевал против Киссура.
— Ханалая, — изумился Бемиш, — вы встречались с Ханалаем?
— Он меня взял в плен, — ответил Ашидан.
Бемиш уставился на юношу: тот был молод, тонок, как змейка, и невероятно красив, со своими золотистыми волосами и серыми, густо накрашенными для охоты глазами.
— Господи! Сколько же вам лет было?
— Пятнадцать. Почти пятнадцать. Киссур поручил мне пять тысяч всадников, и со мной были Сушеный Финик и дядя Алдона, Алдон Полосатый. Мы должны были ждать Киссура в Черных Горах. Но тут мы услышали, что вниз, в городок Лухун, съехались на ярмарку купцы и сгрудились в городке из-за войны, и мы решили взять этот городок, потому что так добычи достанется больше, если не ждать Киссура.
Вот мы ночью подошли к этому городку с проводником, и, когда рассвело, выяснилось, что это была ловушка, — войско Ханалая окружило нас. Ханалай думал поймать самого Киссура.
Ашидан покачался в седле.
— Я выехал вперед и предложил Ханалаю поединок. На моем щите был Белый Кречет, Ханалай подумал, что в ловушку попался сам Киссур. Он очень не хотел драться, но ему пришлось принять вызов. Он испугался, что командиры его засмеют.
Это был поединок, о котором нечего долго рассказывать: Ханалай рассек мне плечо и бросил на землю, как кутенка, а потом снял шлем, чтобы отсечь голову. Очень удивился и спросил: «Ты кто такой, мальчишка, чтобы носить щит с Белым Кречетом?» Я сказал, что меня зовут Ашидан, и что брат мой Киссур отомстит за меня, и чтобы он рубил мне голову, а не разевал свою поганую пасть. Я был очень хорошенький мальчик, и Ханалай вдруг меня пожалел. Размахнулся мечом и вдруг подумал: «Я умру, — в этих словах ужас необратимости, ночью от них нельзя спать. Так стоит ли опускать этот меч?» — так он мне, во всяком случае, говорил потом. Вот он перебросил меня, как девку, через круп своего коня, и поскакал к своему войску. А мое погибло, до последнего человека. Ведь это была совсем другая война, нежели между двумя государствами. Потому что когда воюет одно государство и другое государство, то справедливость в том, чтобы пощадить противника и сделать его своим вассалом, а когда воюет правительство и мятежники, то справедливость в том, чтобы уничтожить мятежников до единого.
— А Сушеный Финик? — вдруг сообразил Бемиш.
— Сушеный Финик и Старый Алдон попали в плен.
— А дальше?
— Меня и Сушеного Финика привели в шатер Ханалая, где он пировал после битвы, и Ханалай сказал, что он хотел бы услышать от Сушеного Финика песню об этой битве. Сушеный Финик ответил ему, что битва еще не кончена, так как не казнены все, кто должен быть казнен после этой битвы, а когда Ханалай казнит всех, кто должен быть казнен, некому уже будет петь эту песню. Ханалай усмехнулся и подарил Сушеному Финику новую лютню и свой меч, — и этот меч был такой дорогой, что стоил дороже, чем честь Сушеного Финика. Тот сел и спел хвалебную песню Ханалаю, и я не думаю, что вы слышали ее от Сушеного Финика или на магнитофоне. А потом Ханалай повернулся ко мне и сказал, что он хотел бы отпустить меня. Я наговорил ему дерзостей. Тогда он подумал и сказал: