«Ладно, тебя распнут завтра, мальчишка. Сначала Алдона, а потом тебя».
— И что же было завтра?
— Нас вывели вместе с Алдоном, и Ханалай сказал: «Если ты позволишь мне помиловать себя, я отпущу Алдона». Я плюнул ему в лицо.
Ашидан помолчал. Лицо его стало совсем бледным, и Бемиш вдруг представил, каким он был хорошеньким ребенком, тогда, когда ему было «почти пятнадцать».
— Ханалай покачался-покачался с носка на пятку, а потом и говорит: «Слишком красивый ты мальчик, чтобы умирать». Они распяли Алдона и побранились немного, а потом увели меня.
— А Сушеный Финик?
— А Сушеный Финик пел Ханалаю хвалебные песни, пока не оскорбился, что он, человек из знатного рода, прислуживает простолюдину, который в детстве месил коровий навоз. Отрубил голову одному из помощников Ханалая, кинул ее в мешок и ускакал с этим выкупом к Киссуру. И меч Ханалая он тоже подарил Киссуру.
Ашидан помолчал и сказал:
— Там-то я и познакомился с сыном Ханалая: мы были одногодки, это был очень одаренный юноша. Думаю, Ханалай пощадил меня ради него. Однажды он меня спрашивает: «Вдруг мой сын попадется в руки Киссура? Как ты думаешь, оставит он ему жизнь, как я тебе?» «Да, — подумал Бемиш, — Киссур, однако, не пощадил сына Ханалая, и вообще никого не пощадил».
— Эй, — закричал впереди Ханадар Сушеный Финик, — вы чего там уснули? А ну сюда!
Бемиш и Ашидан заторопили коней. Впереди дорога раздваивалась: всадники сбились у развилки в кучу.
— Нам налево, — сказал Киссур, — надо навестить Альдиса, чтобы следующая охота была еще изобильней прошлой.
— Что ж, — возразил Ашидан, — мы тогда до ночи не успеем в замок.
— Очень хорошо, — сказал Киссур, — так заночуем у старой кумирни.
Лицо Ашидана вытянулось.
— Смотри-ка, — сказал Ханадар, — да неужто ты боишься старой кумирни?
И, оборотившись к Бемишу:
— Там, в старой кумирне, похоронен Альдис Белый Кречет, и к нему были приписаны два двора, чтобы ухаживать за могилой. Вот они пренебрегли своими обязанностями, и Альдис их съел, и это дело ему понравилось: он повадился каждую ночь вылезать наверх, таскался со свитой за прохожими и загонял их к себе на пир. Прохожий приходит: усадьба, свет, а наутро от прохожего только косточки. Люди уже так и заметили на новолунье, — если в старой кумирне свист и огонь, — значит, скоро где-то будет плач. Простолюдину бы давно загнали кол в гроб, а тут боятся, все-таки — Киссуров прадед. Ашидан усмехнулся.
— Не стоит навещать могилы предков с посторонним землянином, — сказал он, — чужаку достаточно того, что его взяли с собой на охоту.
— Еще не было такого, — ответил Киссур, — что бы я охотился в здешних местах и не поделился добытым с моим предком.
И они поехали к старой кумирне, отпустив слуг и приторочив к седлу тушку медвежонка.
Старая кумирня сидела между лесом и подковообразной горой, на самом краю отвесного, словно ножом по маслу отрезанного, ущелья. За черным резным тыном виднелась скрученная узлом крыша: из круглого оконца бил желтый свет, за тыном слышались голоса людей. Ашидан стал белый, как зубной порошок.
— Эге-ге-ге, — сказал Киссур, — неужто Альдис опять принялся за старое безобразие?
Всадники тихо спешились, Киссур погладил коня, чтоб не заржал, и незаметно сунул под плащ автомат с коротким рылом. Упавшая в прошлом году сосна проломила тын, чудом не задев часовню, и теперь, поверх рогатого бревна, они заглянули в широкий двор. Там, на каменной площадке, стояла маленькая, похожая на полосатый кабачок космическая шлюпка «Ориноко-20». Люди в комбинезонах стояли цепочкой, от шлюпки до кумирни, и передавали из рук в руки мешки.
— Тю, — сказал громко Киссур, — вот это называется прогресс! Даже привидения разучились летать без двигателей!
Перемахнул через бревно и шагнул в освещенный круг. По правде говоря, привидением выглядел, скорее, Киссур — охотник в старинном зеленом кафтане, с тисовым луком через плечо и лицом, раскрашенным синими полосами для охоты, — посреди людей в летных комбинезонах, застывших на мгновение у грузового лючка. Люди побросали пластиковые мешки. Из окошка кумирни выпрыгнули трое, с длиннорылыми лазерами в руках. Тихо заржала лошадь, — на свет вышли, с другой стороны, Ханадар и Ашидан, ведя лошадей под уздцы.
— Отбой, — сказал кто-то, — это хозяева.
Киссур неторопливо подошел к низенькому круглоглазому человечку, в котором Бемиш узнал давешнего старосту, и сказал:
— А, это ты, Лахор. Чем это вы тут занимаетесь?
— Помилуйте, господин, — сказал Лахор с известным достоинством, — грузимся…
Киссур поставил ногу на один из мешков, вытащил из-за пояса охотничий нож и пропорол пластиковую обертку снизу доверху.
— Клянусь божьим зобом, — сказал Киссур, — вот все тебе в округе говорят «господин», «господин», колени целуют, а и не знаешь, чему господин-то. Это что за овес вы на шлюпку таскаете? В здешних местах сроду, помнится, ничего, кроме овса, не росло.
Киссур зачерпнул рукой из мешка и понюхал.
— Нет, — покачал он головой, — сроду овес так не пах. Ханадар, ты не знаешь, что это?
Ханадар тоже выбрал себе мешок, распорол его когтем бывшей при нем плетки, вытащил горсть травы и сунул под нос своей лошади. Та заржала, стала воротить морду.
— Нет, — сказал Ханадар, — не знаю, а только это не овес. Вон, Пестрый морду воротит, есть не хочет. Тут вмешался Алдон Рысенок.
— Да это ж конопля, — сказал он, — «волчья метелка». Ее вейские сектанты да здешние смерды издавна употребляли для путешествий на небо, а теперь ее на Небо возят в пластиковых мешках. Большие деньги, говорят, за эту травку дают на небе. Земляне — они всегда большие деньги платят за то, от чего лошадь морду воротит.