– У тебя есть, чем посветить?
Я молча достал из мешка оплетённый в сетку медный фонарь, проверил уровень керосина, и запалил огонёк с помощью зажигалки. Серафим удовлетворённо кивнул:
– Хорошо. Запомни – держись ближе ко мне. Думай о Храме, о Лисе. Чем сильнее будут твои эмоции, тем ближе мы окажемся к цели. Путь у нас будет один, так что – если нас разделит – иди вперёд, не останавливайся. И не дай фонарю погаснуть. Ни в коем случае!
– Хорошо. Баута?
– Да?
– К чему мне готовиться?
– Я не знаю. Честно. Здесь нет ни Теней, ни Расколотых, ни бандитов. Только фантомы спящих, но они не опасны. И потерянные души, но они сами тоже тебя не тронут, если не привлечь их внимание. Главные опасности здесь – в твоей собственной голове. Страхи. Мании. Желания. Горе. Так что, держи себя в руках, и всё будет в порядке. Путь здесь, обычно, не занимает много времени.
– И как пойдём? – я в притворной задумчивости оглядел квадрат глухих стен. – Налево или направо (В ГЛУБИНУ!)?
– Внутрь. Закрой глаза, сосредоточься и кричи! Кричи, что есть силы! Думай о Лисе, от которой, возможно, отрезают сейчас куски! Думай о детях, с которыми, возможно, сейчас творится то же самое. Об Озарённых, которые перебили твою семью! Кричи о них! Покажи Городу, что нуждаешься в Пути!
Каждое следующее слово, будто щипало струны ярости внутри, пробуждая всё более сильный звук. Я закрыл глаза, какое-то время сдерживал это бешеное крещендо, пока оно не достигло апогея. А потом выпустил наружу. И понял, даже не открывая глаз, что, продолжая рыдать, нахожусь в помещении, куда большем, чем комнатка, в которой начал.
Туман. Туман был повсюду. Он вспыхивал собственным, тускло-серым светом и скручивался полотнами, перетекал сам в себя, будто подчиняясь какому-то тайному ритму. Баута появился рядом, через секунду, после того, как я перестал рыдать, хотя отдельные всхлипы-всхрипывания ещё рвались сквозь ком в горле. Мы оказались в небольшой сфере серебристо оранжевого света от жезла Серафима и моего фонаря. Туман, будто живое существо, недовольное вторжением, начал оттекать от нас, пока мы не остались внутри пузыря чистого воздуха. За пределами очистившегося пространства белая взвесь волновалась и беспокойно вздрагивала. Видимость была почти на нуле, только вдали, когда мглу на секунду разрывал порыв ледяного ветра, виднелись уходящие в бесконечность массивные колонны, обвитые чем-то, чем – я не мог разобрать, и чьи вершины терялись в недосягаемой высоте.
Баута поёжился от скребущего кожу сквозняка и приложил палец к маске, призывая сохранять молчание. Мне этот жест показался донельзя смешным. Вообще с эмоциями творилось что-то странное. Любая из них, даже едва ощутимая, будто резонировала с окружающим местом и билась внутри, нарастая, заполняя собой всё. И требовалось мучительное волевое усилие, чтобы погасить этот резонанс. Пришлось делать это раз за разом, ведь на смену одной заглушенной мысли, сразу являлась следующая. Мы не пробыли здесь и минуты, а я уже чувствовал себя совершенно выжатым предельной концентрацией. Серафим огляделся, будто принюхиваясь и махнул жезлом вправо: туда, мол. И мы пошли, заставляя туман расползаться в стороны, и только отдельные его клочки, будто отсечённые щупальца, пытались цепляться к нашим ногам.
Мы шли, и шли, и шли. И всё в молчании. Ноги гудели, виски будто сжал медный обруч, я уже несколько раз резко оборачивался – мне всё чудилось, что кто-то идёт за нами, но взгляд неизменно утыкался и дрожащую (СМЕЮЩУЮСЯ) жемчужную стену. Наконец, в очередной раз заметив проблеск движения, я поравнялся с Серафимом и дёрнул его за полу плаща, вынуждая остановиться. Когда он обернулся, меня поразили его глаза: покрасневшие, напряжённые, загнанные. Я не сразу понял, что он так же страдал от бесконечно бушующих эмоций. Не знаю, как он справлялся, меня каждая накатывающая волна уже заставляла болезненно дрожать.
– Там кто-то есть, вроде. – мой еле слышный шёпот пошёл гулять вокруг. Будто издеваясь, отражаясь от невидимых стен, он раз за разом возвращался обратно. Прошло несколько минут, прежде чем он, наконец затих.
Серафим поморщился и повернулся вокруг, оживлённо жестикулируя. Я не понимал, что он пытается мне сказать и мимолётное раздражение, мгновенно разрослось в чёрную злобу. Я еле успел остановить рванувшуюся к его горлу руку и, покрепче сжав её другой, заставил себя сказать, максимально спокойно:
– Объясни уже. Потерпим. А-то это мелькание меня доканает.
Слова снова пустились кружиться вокруг и пришлось напрячь слух, чтобы разобрать неохотный ответ серафима: