– Хи. Ты пришёл поиграть?
Раздавшийся из-за спины голос заставил меня подскочить, в панике хватаясь за нож. Но позади был только постамент и привалившаяся к нему Лиса. И десяток почти свежих тел, висящих вокруг алтаря адской гирляндой.
– Нет, поиграть приходят всегда семь! Поют, чтобы прийти…
Новый голос раздался прямо в голове. Я бросил нож и, задыхаясь, схватился за голову. Смех. Неуместный в этом кошмаре, радостный детский смех, игривым колокольчиком звенел то тут, то там. Прячась в тенях. Дразня меня. Счастливый. Издевательский. Висящие на цепях тела закачались, словно под порывом ветра. Сталкивались, подёргивались. Не выдержав, я завизжал от ужаса, закрыл глаза… И увидел.
Свет, который мешал мне до этого, исчез. Он висел вокруг пещеры сплошной, монолитной массой, протянувшись в бесконечность. Давящий, устрашающий. А мы словно оказались в маленькой полости. Пузырьке воздуха в сердцевине бесконечного океана сияния. А в самом центре был тот же скучный, прозрачный стеклянный шарик. Я шагнул вперёд и, как в стену, упёрся в чужой взгляд. Одна из детей, висящая справа от меня, серьёзно и взыскательно уставилась на меня ясными, добрыми глазами, словно узнав. Для иного зрения, она выглядела обычным ребёнком. Только то, что она продолжала висеть в воздухе, а майку сзади топорщил мясницкий крюк, не позволило мне обмануться.
– Ты не тот, кто обычно приходит.
– Нет. Нет. Должно быть семь. А это кто?
Зазвучавший хор детских голосов сопровождался позвякиванием цепей, пока остальные подвешенные медленно и зловеще разворачивались в мою сторону. Когда они двигались я заметил, что от каждого из них тянутся еле заметные, как паутинки на свету, ниточки энергии, стягивающиеся к шарику на каменной тумбе. Дети уставились на меня, а я замер, не зная, что сказать и как реагировать на этот новый виток безумия.
– Кто вы? – кое-как мне удалось разомкнуть пересохшие губы.
– Мы? Не знаем. Мы играем и даём свет. Да. Свет. Нужен семерым. Мы нужны. Да. Они поют. Вы тоже пели.
Они говорили все одновременно так, что слова сливались в какую-то радостную какофонию и приходилось прилагать усилия, чтобы что-нибудь разобрать. Пели… Пела Лиса, и только тогда мы смогли войти в двери. Пела гимны Озарённых.
– Семь? Что за семь?
– Семь приходят петь нам. Да. Друзья. Берут свет, который стал не нужен. Да. Кто устал. Они…
– Озарённые?
– Люди. Светлые. Не как ты. Нет. Ты страшный. Другой.
В голосах послышалась опаска. Дети вокруг постамента стали раскачиваться на своих цепях, как на жутких качелях. Голоса звучали громче, превращаясь в рокот прибоя. Свет вокруг пещеры беспокойно замерцал. Только девочка, заговорившая со мной первой, продолжала серьёзно смотреть на меня. В её глазах я заметил то, чего не было у других. Сомнение.
Я подошел к ней, не обращая внимания на усиливающийся хор голосов, который начинал становиться болезненным, и заговорил. Спокойно, как разговаривал когда-то давно с испуганным ребёнком:
– Что случилось? Расскажешь мне?
Девочка посмотрела на меня, будто раздумывая, стоит ли отвечать. Шум бился в ушах со всё усиливающейся яростью, и я почувствовал, как на шею капнуло что-то горячее. Провёл рукой, посмотрел и увидел кровь. Чёрную. Нечеловеческую. Кажется, она шла из ушей. Но, когда девочка заговорила, я услышал её совершенно ясно:
– Не знаю… Не помню. Остальные хотят только играть, а я появилась позже всех. Сначала помнила что-то, но теперь… Здесь плохо. И страшно, я просто знаю, но не могу объяснить. Им нужен наш свет. Людям, которые приходят. Скажи мне, где я? Кто?
Я потерянно молчал, не зная, как сказать ребёнку, что она, как и все остальные, давно мертва. Принесена в жертву артефакту. Ключу. Отвратительной вещи, сотканной из детских снов, которая так всем нужна. И мне тоже.
– Хочешь, я заберу тебя отсюда? – голос почти не слушался. Слова резонировали внутри головы, причиняя дополнительную боль. Но я должен был спросить. Если она не захочет, то и пошло оно всё. Девочка сначала нахмурилась, словно не веря, а потом робко, несмело улыбнулась:
– А ты… Ты можешь? Я хочу уйти. Пока не забыла всё. – она протянула ко мне руки, от чего цепь качнулась навстречу. – А ты помнишь? Помнишь, как меня зовут?
– Конечно. – я придержал маленькое тело, не давая ему качнуться назад, так что руки оказались заняты, и я не мог утереть последнюю слезу. – Конечно помню, Розочка.
– Да. Точно. – ребёнок доверчиво обнял меня, сонно пролепетав. – Точно, Розочка…
Она опустила голову мне на плечо и затихла, впитав из воздуха жуткий, терзающий перепонки шум. Что-то неуловимое, что-то, что я должен был забрать из этого ужасного места, лёгким дыханием коснулось щеки и, едва ощутимым вздохом, скользнула по ниточке энергии к стеклянной сфере, запорхав вокруг неё нетерпеливой бабочкой. Я открыл глаза. Всё та же пещера. Лиса спокойно сидела там, где я её оставил, а Ключ подмигивал радужными бликами, на своём каменном троне. Только из ушей шла кровь, а у меня на плечах лежали костлявые, высушенные ладошки.