– Нет. – я рухнул на колени рядом с другом, снова чувствуя себя собой, только затянутым в уродливый костюм монстра. – Нет, нет, нет, нет!
– Всё… В порядке. – он слабо пошевелил пальцами уцелевшей руки. – Прости… Что пришлось так. С ребёнком. Охххх… Помоги снять это. Так давно не получалось…
Я протянул руку, и его маска легко, будто ждала этого, соскользнула с лица. С туго обтянутого пергаментной кожей черепа уставились мутные стариковские глаза. Рот скривился в беззубой улыбке:
– Столько лет… Очень устал… Сейчас бы кофе. – прошамкал Серафим. И умер.
– Да, кофе бы не помешал.
Я закрыл глаза старику, наконец получившему возможность отдохнуть и огляделся. Дверь, всё так же равнодушно торчала посреди пещеры. У стены справа, там, куда я её отбросил, лежала Лиса. Под её головой, превратив рыжину волос в грязный багрянец, растекалась огромная кровавая лужа.
Я встал. Свет пульсировал внутри, заставив темноту забиться в самую глубь подсознания так, что я её даже не чувствовал. Но каждая следующая вспышка была слабее предыдущей. И Звон. Приближался. Теперь я снова чувствовал забытый, человеческий животный страх и напряжённое, параноидальное ожидание. Но на переживания не осталось ни времени, ни сил. Слёзы, боль, сожаления, ярость, вина, отвращение. Всё смешалось в одну бесцветную кашу, оставив меня совершенно опустошённым. Двадцать шагов до двери. На середине пути за плечом пристроилась венчавшая изломанную тень клювастая маска.
– Какая драма! А? А?! Такого даже я не ожидал. – в сумасшедшем голосе проскальзывали заискивающие нотки. – Эпично! Трагично! Страшно! Давай закончим это как следует!
Он продолжал шептать, пока я не упёрся лбом в такой обыденно-прохладный, пошлый зелёный кожзам. Когда я поднял руку, Ключ в когтях заискрился радужными искорками. Я чувствовал по спине ласковые, тошнотворные поглаживания бесплотных пальцев Кошмара.
ЭПИЛОГ
СОН ПЕРВЫЙ.
– Знаешь?
– Да, радость моя? Не тяни!
Я повернулся, равнодушно встретившись глазами с полыхающими от возбуждения линзами, полными космической черноты и сжигающих мысли огней. Пру секунд смотрел в жадную бездну, а потом улыбнулся. Искренне и открыто:
– Пошёл бы ты, сука.
Свет внутри уже был достаточно слаб, чтобы я мог почувствовать таящееся в подсознании безумие. Я потянулся к нему, задыхаясь от злости, упиваясь ею, чувствуя, как её затхлой, пьянящей водой, окончательно тушу непрошенное тепло возле сердца! Лиса мертва! Баута мёртв! Свора! Мертвы все, кто для меня хоть что-то значил! Люди и Чудовища – одно и то же!
НЕНАВИЖУ!
ВСЕХ НЕНАВИЖУ!
Я всё-таки сделал то, о чём давно мечтал. Чувствуя, как, будто выталкиваемые изнутри бушующей яростью, удлиняются клыки и рвутся из пальцев когти, схватил этого ублюдочного кукловода за тощую, хрупкую шею. Он несуразно задёргал ногами, и в этот раз я был уверен, что в моих руках действительно он. Я обонял его слабость, после боя с Серафимом и знал, что то бешенство, что сейчас срывало последние плотины моей личности, больше чем всё, что он может сейчас собрать. Я подтянул его, вяло сопротивляющегося, поближе и, напоследок, через застилавший глаза кровавый туман, посмотрел в его гаснущие буркала.
– ПРИВЕЕЕЕЕТ. – в горле заклокотал чужой смех, и чужие слова прыгали с кривых клыков. – Я ВИЖУ ТЕБЯ…
Черная, покрытая острой чешуёй лапа пробила клюв маски тонким когтем и, преодолевая вялое сопротивление, распахнула хранилище потерянных душ. Я нырнул туда, скалясь от восторга этого смертельного поцелуя. Наслаждаясь тем, как крики (МОЕГО!) нового хора мучений скрипят на клыках, наполняя рот вкусом пережжённого сахара и крови.
То, что оставалось от Звонаря слабо дёргалось в моей руке и истаивало. Пока на пол, с глухим, холодным стуком не упала пустая маска, с навеки потухшими чёрными стёклами. Фарфор аппетитно хрустнул под ногой.
Миг тишины. И голову наполнил калейдоскоп воплей…
В зелёном дермантине отражалось бесстрастное, словно фарфоровое лицо. Только глаза, сквозь матовое тёмное стекло, тускло мерцали серебристо-серым.
Маленький, невзрачный стеклянный шарик беззвучно скользнул в идеально подходящую ему по пропорциям скважину и с глухим хлопком лопнул где-то внутри.
Рука в изящной кожаной перчатке легко, почти игриво, толкнула дверь.
В проёме, видимый словно с высоты птичьего полёта, раскинулся лоскутным одеялом мирно спящий город. Тускло светили фонари, но куда ярче горели миллионы огоньков живых душ.