ПОРА.
Рука, несмело, ещё не привыкнув, сняла с богато украшенного пояса массивный, бронзовый с прозеленью колокольчик. Древний, как само человечество, язычок качнулся.
«БОМММ»
«БОМММ»
«БОМММ»
–ХРРРРАААААА! РррРрар! ШшшАах! – раздавалось со всех сторон.
Из стен, потолка и пола появлялись, будто вылупляясь, сгустки черноты разных форм и размеров. Какие-то похожие на закутанных в чёрные плащи людей; какие-то на искажённых, чудовищных животных; какие-то вовсе ни на что не похожие.
Всех их объединяли кружащиеся опавшими листьями в лужах черноты куски фарфора, которые, при желании, можно было бы сложить в целые маски. Весёлые, грустные, равнодушные, прекрасные и внушающие ужас.
Десятки, а может сотни этих странных существ подползали к закутанному в тёмно-серое человеку по полу разросшегося до невероятных размеров зала, шипели и норовили потереться о ноги. Но он только отгонял их взмахами чёрной трости с набалдашником в виде распахнутого глаза и продолжал задумчиво смотреть на раскинувшийся под ногами мир, вдыхая давно позабытый запах осенней ночи, приправленной смогом.
Нетерпеливо ёрзая, тёмные устроились на полу и стенах. Показалось, что они все синхронно вздрогнули, когда человек в сером глубоко вздохнул и засмеялся. Сначала тихий, робкий смешок стремительно превращался в визгливый, сумасшедший хохот, который чуть не заглушил прозвучавшую хлопком кнута команду:
– ВЗЯТЬ!
Чернота забурлила. Проскальзывая между частичками пространства, её порождения чёрным, маслянистым потоком вливались в распахнутую дверь, умудряясь не задевать плескавшийся на ветру серый плащ смеющегося человека.
Огоньки внизу начали гаснуть. Реальность плавилась как воск.
То, что раньше было Котом, продолжая счастливо смеяться, шагнуло в небо.
Звёзды гасли.
Луна наливалась кровью.
СОН ВТОРОЙ
– Знаешь?
– Да, радость моя? Не тяни!
Я повернулся, равнодушно встретившись глазами с полыхающими от возбуждения линзами, полными космической черноты и сжигающих мысли огней. Пру секунд смотрел в жадную бездну, а потом улыбнулся. Искренне и открыто:
– Пошёл бы ты, сука.
Инфернальное свечение его глаз смущённо приугасло, словно в удивлении, но сразу начало наливаться злобным жаром. Пасть зловещей маски распахнулась и сотни разлагающихся, искривлённых жертв кошмара потянулись ко мне, стараясь увлечь за собой в полную ужаса бездну. Я, истерически смеясь, сжал кулак и что было сил ударил прямо в эту разверстую воронку, чувствуя, как плоть на предплечье рвётся о кривые клыки. Кривые челюсти сомкнулись и я, со переходящим в крик смехом, повалился на пол, разбрызгивая рванувшуюся из раны чёрную жижу.
Медленно, издевательски-манерно промокнув снова сросшийся клюв полой плаща, звонарь поставил ногу мне на грудь и наклонился, заглядывая в глаза:
– Глупая обезьянка. Смелая и глупая. Я всё равно не дам тебе умереть так просто, ты же понимаешь? Ключ у меня, а рано или поздно появится ещё одна крыска, над которой я смогу поэкспериментировать. Я снова солью тень со светом и тогда… Ха. Я подожду. – хриплый, похожий на карканье, голос перешёл в маниакальный хохот. Казалось сами стены дрожат в страхе, но никак не могут спрятаться.
Смеялся он долго. И замолк, только когда наконец осознал, что мой смех вплетается в его безумную радость посторонним, фальшивым тоном. Он надавил каблуком мне на грудину, но боль была ничем, в сравнении с опустошающим ощущением медленно угасающего в груди света. И всё равно я улыбался. Смог даже разлепить пасть и прохрипеть:
– Ключ… Да, сволочь, Ключ у тебя. – и, с усилием, поднял повыше сочащийся чернотой обрубок руки, в бахроме разорванной плоти. Правой. Той, в которой до этого сжимал артефакт.
Звонарь замер, и я бесконечно короткую секунду имел счастье насладиться вкусом его ужаса. Ничего приятнее не ощущал.
Кошмар пошатнулся. Промычал что-то невнятное. И рассыпался чёрной пылью…
Её рука уже похолодела, но я этого почти не чувствовал, сквозь сковавшее тело отупение. Когда Звонарь исчез я уже на чистом упрямстве, подполз к стене, возле которой застыло тело Лисы. Перевернул её и какое-то время просто смотрел, стараясь ускользающим сознанием удержать каждую чёрточку умиротворённого лица любимой, на котором наконец появилось спокойное выражение. Потом убрал с её лба испачканные кровью волосы, опираясь на искалеченную кисть, сел рядом. И взял её за руку.
Пока в груди, с каждым биением сердца, угасали последние искорки света, я начал рассказывать ей, обо всём, что произошло. Что больше не надо боятся Хряка, что видел её во снах, о Хоре, о маске Расколотого, о реальном мире, о Мороках, о Локусе, чужих снах. И, конечно, о Бауте. Рассказывал обо всём, без утайки. А любимая слушала меня, и спокойно улыбалась, будто во сне.