Первоначально партизаны перешли границу отрядом численностью около трехсот человек. По моим оценкам, с учетом дезертирства и потерь от непрекращающихся боев оборону на горе держало не более шестидесяти человек. И эти люди были ослаблены и деморализованы.
Мои собственные войска тоже находились в тяжелом состоянии. Мы прилагали значительные усилия, быстро передвигались, мало спали и непрерывно сражались на ужасно труднодоступной, выжженной солнцем местности. Но, по крайней мере, у нас была вода, чтобы пить, пища, чтобы есть, много боеприпасов и вьючные животные, которые несли на себе самые тяжелые грузы. И что еще важнее, у нас была инициатива и надежда.
У повстанцев ничего этого не было. Они отчаянно надеялись на пополнение запасов с воздуха из Никарагуа, но этого не произошло. Руководитель партизан уже должен был понять, что его штаб списал их со счетов. И теперь, когда конец был близок, он должен был либо неистово попытаться разорвать удушающий захват, который так крепко сжимал его силы, либо окончательно смириться со своей судьбой. Но в любом случае, он оставался очень опасным противником.
Дважды за ночь партизаны пытались вырваться из ловушки, и дважды мы отбрасывали их назад. С их стороны это была благородная попытка, но атаки были слабо подготовлены, и, таким образом, они стали лишь фатальной тратой боеприпасов и живой силы.
После того, как мы отбросили их назад во второй раз, я приказал своему подразделению подготовиться к последней атаке при свете дня. В начале операции я получил приказ загнать это подразделение в угол и уничтожить до последнего человека. Для того времени это была стандартная практика — слишком часто пленные становились поводом для переговоров или будущих террористических акций. Всегда гораздо легче было иметь дело с мучениками, чем с живыми противниками.
Пока до рассвета оставались часы и минуты, я обходил наши позиции, разговаривая с каждым человеком из своих подразделений и давая им последние инструкции. Я хлопал по спинам своих изможденных, измазанных грязью людей и хвалил каждую группу, говоря им: «Еще один, последний, рывок, и скоро мы покончим с этим жалким делом. После этого вернемся на базу и будем пить пиво, пока не перестанем ходить, а я оплачу счет».
Последняя часть гондурасцам понравилась. Эти невысокие, застенчивые люди были злыми бойцами. Им нужно было только справедливое обращение и достойное руководство, чтобы выступать как чемпионы. И я был рад, что мы с ними были по одну сторону.
Командирам своих подразделений я сообщил, что после того, как я отдам приказ об атаке, они должны продвигаться вперед медленно и осторожно, спешить не нужно. Нужно двигать своих людей от укрытия к укрытию, прижимаясь к земле, и выжигать все перед собой. Я не хотел, чтобы кто-то без нужды выставлял себя напоказ — это был верный способ схлопотать пулю. Не брать пленных и не рисковать без необходимости.
Затем наступило наше время. Мы начали атаку как раз в тот момент, когда на востоке в небе забрезжил первый серый свет нового — а для некоторых из нас и последнего — дня. Атака представляла собой хрестоматийный пример огня и маневра. Одно подразделение пробиралось вперед, подобно ядовитым змеям, в то время как другие занимали укрытия и поливали их смертельным свинцовым дождем. После этого первые залегали, а другие выдвигались из укрытий и преследовали свою добычу.
Смертоносные, но гипнотически красивые нити пулеметного огня пересекали небольшое горное плато на уровне колена, уничтожая все и вся, до чего они дотрагивались. Земля дрожала, когда ручные гранаты искали щели и углубления в земле, в которых люди отчаянно цеплялись за жизнь. Облака пыли поднимались в небо, а затем снова опускались на землю, накрывая и друзей, и врагов.
Мы еще плотнее затянули свою петлю и с дикой свирепостью пошли в атаку. Постепенно и безжалостно, мы выбивали остатки жизни из наших врагов. Они больше не могли бежать, укрыться им было негде.
Через час все было кончено. На протяжении всего боя я наблюдал, ожидая, когда проявит себя партизанский командир, и наконец, заметил его. Он был на ногах и двигался, в последний раз отчаянно пытаясь организовать сопротивление нескольких оставшихся разрозненных групп. Рядом с ним находился его радист. Я вскинул винтовку к плечу, увидел, что перекрестие прицела находится прямо под его ухом, нажал на спусковой крючок и выстрелил ему в шею. Когда в него попала пуля, он упал так быстро, что, казалось, испарился. На то место, где его только что видели, сразу же обрушился огонь из двух пулеметов.