— Сэр, большинство офицеров, которых я встречал, бóльшую часть своего времени тратят на то, что строят планы карьерного роста и ищут способы нанести удар друг другу в спину. Единственная хорошая вещь в этом заключается в том, что они обычно оставляют сержантов и солдат в покое, чтобы те занимались делами своего подразделения — по крайней мере, до тех пор, пока они не захотят устроить какой-нибудь цирк с конями,37 чтобы произвести на кого-то впечатление тем, насколько они круты.
Краем глаза я видел, как сержант-майор Кантри Граймз пытается подавить ухмылку. «Ух ты, может быть, у меня в комнате есть один союзник».
Беквит разглагольствовал и бесновался, пока в конце концов его гнев не иссяк. Он посмотрел на меня так, словно я был образцом биоматериала. Затем он откинулся на спинку стула, выпятил грудь и высокомерно спросил:
— Ну, сержант Умник, что вы думаете об этапе стресса?
— Сэр, я все еще ожидаю, когда он начнется.
— Вы — что!? — Он вскочил со стула, разбрызгивая слюну в воздухе. — Вы все ожидаете, когда начнется стресс? Что, во имя всего святого, вы имеете в виду под этим? Вы что, с ума сошли? — Его лицо так исказилось от ярости, что я подумал, что у него может случиться инсульт. Он стоял, уставившись на меня, хватая ртом воздух.
— Сэр, я ел четыре раза в день и спал не менее восьми часов каждую ночь. Никто в меня не стрелял. Я не ходил по минному полю. Погода стояла хорошая. Я ничего не отморозил и меня не хватил тепловой удар. Я отвечал за себя и ни за кого другого. Да, это было тяжело. В некотором смысле, это была самая трудная вещь, которую я когда-либо делал. Но, сэр, в жизни есть вещи и посложнее, чем отбор.
Он все пыхтел и пыхтел по этому поводу, пока не придумал что-нибудь еще, чем можно было бы меня ударить. И вот так все и пошло.
Мы по очереди покрикивали друг на друга. Он говорил мне, что рейнджеры — это кучка анютиных глазок, а я говорил ему, что он полон грязи. Он сказал мне, что я всего лишь парадный солдат, а я возразил, что он, очевидно, не читал мое личное дело, потому что я никогда ни единого дня не служил нигде, кроме как в боевых подразделениях.
Беквит разглагольствовал до тех пор, пока у него буквально не кончалось дыхание, затем кто-то еще в комнате набрасывался на меня с чем-то другим. Я получал со всех сторон, как медведь, прислонившийся спиной к скале, на которого со всех сторон набрасывается и кусает свора гончих псов. Все стало настолько напряженным, что у меня мелькнула мысль, что мне придется драться.
В какой-то момент Беквит сказал, что с него хватит этого дерьма, и он просто попросит сержанта Рассела надрать мне задницу, указывая на крупного, сурового мужчину, сидящего в первом ряду.
Я уставился на Рассела, повернулся, чтобы посмотреть полковнику прямо в лицо, и сказал ему, что это тот приказ, который ему лучше не отдавать, если он не хочет видеть, как я избиваю его человека. Рассел выдержал мой пристальный взгляд и слегка улыбнулся, и я подобрал под себя ноги, готовый прыгнуть, если придется. Если бы Беквит приказал Расселу напасть на меня, я планировал ударить его по лицу и вывести из боя до того, как он сможет встать со стула. У меня был бы только один шанс.
В тот момент мы сделали передышку. Как будто прозвенел звонок, и мы с полковником откинулись на спинки стульев, тяжело дыша, как два боксера между раундами. Я пропустил несколько сильных подач, но чувствовал, что сам нанес несколько хороших ударов. Затем тяжелую тишину нарушил сержант-майор Граймз.
— Хейни, — пропел он на своем пенсильванском горном наречии, — анкеты-отчеты, полученные от остальных участников, показывают, что они не очень высокого мнения о тебе. Там сказано, что они считают тебя образцом довольно плохого солдата.
Его голос был спокойным и размеренным, он пристально смотрел на меня, прищурив один глаз, как будто осматривал ствол винтовки.
Я на несколько секунд задумался над тем, что он произнес. Потом ответил.
— Сержант-майор, все это чушь собачья, и вы это знаете. Вы просто пытаетесь взять меня на понт. Я, черт возьми, лучший солдат, которого эти люди когда-либо встречали в своей армейской жизни.
Граймз подавил еще одну ухмылку.
Кто-то на другой стороне комнаты — кто-то, кто просто обязан был быть офицером, — погрозил мне пальцем и обвинил меня в том, что я уклончив и немногословен. Сказал, что я отказался отвечать на все вопросы в своих психологических тестах.
Я спросил его, о чем он говорит, и он поднял лист бумаги и прочитал вслух: «Я люблю свою маму, но...»
— Почему вы не закончили предложение? — выкрикнул он мне, потрясая в воздухе свернутым листом бумаги.