Он подносит руку к её губам, приподнимает голову второй рукой. Кровь неровно стекает в её приоткрытый рот, пачкает щёки, подбородок, и… Ничего не происходит. Может, нужно как-то по-другому? Изо рта в рот, там, или ещё как? Может, на раны?
Он едва не вскрикивает, когда Ива вдруг резко вскакивает, впиваясь в его руку ногтями. Остекленело смотрит, будто не узнавая, по-звериному выщеривает окровавленные клыки, рывком дёргая его руку на себя. И вдруг резко отшатывается, с силой отпихивает Ромеро от себя и кувырком скатывается с дивана. Неловко поднимается, спотыкаясь, пятится к стене.
— Ива… — он хочет шагнуть к ней навстречу, поддержать, помочь.
Но не решается, пригвождённый к полу осознанием того, что это больше не она.
Взгляд её тёмных глаз сверкает безумием. Не обычным её безбашенным весёлым сумасшествием. Настоящим безумием. Бесконтрольным. Звериным. Безумием нечеловеческого существа, ведомого лишь инстинктом выживания.
И голодом.
— Б… х… и… — её губы движутся, но вместо голоса из горла исторгается лишь рычащее клокотание.
Ива оступается на ровном месте, кривится от боли. Шатается, с трудом удерживаясь на ногах. Делает шаг. Другой, третий, неумолимо приближаясь. С оскаленных клыков капает кровь, тело странно изогнулось, будто перед броском. Её вид настолько страшен, что внутренности смерзаются ледяным комом ужаса: валить, валить отсюда к чёртовой матери, пока она не раскрасила стены его потрохами! Да все его предыдущие опасения вместе взятые — обоссать и выбросить по сравнению с реальной перспективой оказаться с обезумевшим от боли и жажды крови хищником лицом к лицу!
Но она ослабла, едва передвигает ноги. Если Ромеро успеет выскочить из дома, если успеет накинуть снаружи засов, возможно у неё не хватит сил, чтобы вырваться.
Не хватит сил, чтобы выжить, когда рассветёт.
Мысль об этом втыкается под рёбра острым лезвием, раскалёнными клещами стискивает лёгкие, не давая сделать очередной вдох.
Пятясь, Ромеро спотыкается о прислонённый к дивану дробовик. Да так неудачно, что тот валится в проход, ровно промеж ними. Слишком далеко, чтобы успеть, если… Если, блядь, что? Он что, в самом деле будет стрелять в неё?!
Ромеро смотрит ей в глаза в отчаянной надежде увидеть в них хоть проблеск сознания. И на мгновение ему даже кажется, что он его находит, когда…
— Стоп.
Затылок сводит от ломящей боли, шум в висках заставляет ошалело затрясти головой. Вот только голова не слушается. Тело словно деревенеет. И только волосы встают дыбом от кошмарного понимания, что она сейчас делает с ним, а сердце болезненно сжимается в ожидании, когда её бездонные чёрные глаза — прекрасные даже в пучине безумия — отдадут ему приказ добровольно умереть. И тогда всё закончится.
Точнее, уже закончилось. По крайней мере — для него.
Ива смотрит на него, не мигая. Приближается ещё на шаг. Рывком наклонившись, сгребает дробовик с пола, и… Вдруг резко швыряет ему прямо в руки.
— Защищай… ся… — в затопленных жаждой крови глазах на секунду мелькает отчаянье, сквозь страшное утробное рычание прорываются почти умоляющие ноты: — Целься. Стреляй. Беги!!!
Воткнутый под рёбра воображаемый нож с хрустом проворачивается дважды, а сжимавшие грудину клещи вырывают сердце прямо с мясом. Нет!
Руки сами собой крепче сжимаются на оружии, принимаются медленно разворачивать ствол в её сторону. Нет-нет-нет! Ещё чего, блядь!
Ромеро говорили, что вампиры способны подчинить себе волю жертвы одним только взглядом — гипноз, транс, изнасилование мозга и прочая херотень. Говорили, что если вампир отдаёт приказ — смертный его выполняет, даже если это приказ сброситься с крыши, вышибить себе мозги или стоять неподвижно, пока тебе отгрызают башку. Да что там «говорили» — он и на собственной шкуре это испытал. А ещё говорили, что ни одно чувство в мире — будь то страх, злость или что другое — не способны позволить ослушаться этого приказа.
Да вот только брехня это всё. Потому что тот, кто выдумывал эту пафосную хрень, явно ни хера не понимал в чувствах.
Резко и шумно выдохнув, Ромеро отбрасывает дробовик на диван и шагает навстречу.