Пусть всё закончится так. Пусть как угодно. Он не будет защищаться. И никуда не побежит. Только не от неё.
Приблизившись, он обнял её неожиданно горячее, будто сжигаемое лихорадочной агонией тело. Успел услышать отчаянный судорожный всхлип, прежде чем вздрогнуть: сперва от боли, когда острые клыки пронзили его кожу, а спустя мгновение — от нежно-болезненного, почти чувственного удовольствия, когда кровь начала стремительно покидать его тело. Хах, видно любители подставлять шею всё же не врали: это действительно было приятно. Хотя в качестве последнего в жизни удовольствия Ромеро всё равно предпочёл бы горячий секс.
Ну, хотя бы вспомнить есть что.
***
Он проснулся от голосов. За окном было темно. Уже или ещё?
Тело ломило. Шея занемела. Во рту было сухо, как в ведре с песком. Или, вернее, с железными опилками, иначе откуда бы на языке взялся этот навязчивый металлический привкус? Прямо как после… А, чёрт, в мозги в кашу, будто с жёсткого трипа… Веки словно залили свинцом, надо хорошенько собраться с силами, прежде чем попытаться открыть их. Слабость. От малейшей попытки хотя бы повернуть голову сердце колотится как бешеное. Стучит.
Стучит?..
Голоса… Кто здесь? Кажется, это… радио? Точно, ночная передача. Он что, не выключил его? Как же раскалывается голова… Надо выключить. Ох, отлепить бы для начала хоть присохший язык от нёба…
— …так кому ты хочешь передать привет? — в голосе радиоведущей слышалось явственное нетерпение.
— Да! Хочу передать привет одному своему знакомому, — жизнерадостно отозвались ей с того конца провода. — Очень дорогому мне человеку. С дробовиком. Но дробовику я привет передавать не буду: он возомнил, будто бы у него ствол больше, что за вздор?!
Ромеро мигом распахнул глаза, запоздало осознав, что знакомое хихиканье с придыханием раздаётся не из старенького приёмника, а прямо у него над ухом.
Его голова лежала на коленях Ивы — бледной до белизны, осунувшейся и с запавшими в тёмных кругах глазами. Страшные раны на её теле как будто бы побледнели тоже, больше напоминая старые шрамы. А вот длинные почерневшие подтёки, тянувшиеся от неровных, грубо располосованных порезов вдоль её изящных предплечий, напротив, выглядели свежими. Тонкие пальцы, невесомо гладившие его волосы, были перепачканы кровью.
И только губы улыбались всё так же мечтательно-нежно.
— А ещё дробовик делает больно, когда стреляет, — продолжила Ива, кажется, не особо озабоченная тем фактом, что телефонная трубка сползла с её плеча, а радиоведущая и вовсе разорвала соединение, не желая пускать в эфир всякий бред. — А когда не стреляет — делает ещё больнее. Когда дробовик не стреляет — значит, кому-то это нужно. Нужна. Нужен. Я совершенно точно не буду передавать привет дробовику, потому что не люблю его. А человеку — буду. Потому что наоборот.
Ромеро смотрел на неё снизу вверх, смотрел долго, до жжения в глазах, смотрел непрерывно, не позволяя себе даже сморгнуть. Потому что и она смотрела тоже.
Хотелось сказать так много. Но возможно ли было добавить хоть что-либо к тому, что уже было сказано совсем не словами?
— Один затухающий огонь слился с мотыльком и перестал затухать. Один сгорающий мотылёк не сгорел, потому что он сам — пламя. Всегда им был, — отчего-то сейчас её пространные и цветистые метафоры казались кристально понятными, будто бы она озвучивала его собственные мысли.
— Я мог стать таким, как ты?
Ива покачала головой.
— Тьма не дала мне права выбора, одарив поцелуем, и не задала вопроса, хочет ли Ива стать Зверем. Тьма не поступит так с тобой. Твой выбор будет твоим выбором.
— Крутняк, — губы двигались неохотно, от металлического привкуса на языке слегка мутило, но Ромеро всё равно улыбался. — Тогда заодно выберу и место, к которому можно будет присосаться в следующий раз. Точнее, уже выбрал.
— Покажешь?! — она всплеснула руками в таком искреннем оживлении и восторге, что Ромеро расхохотался, хоть всё тело тут же и отозвалось ноющей болью.
— Сейчас? Я в общем-то не против, только боюсь — одного приказа «встань» тут окажется недостаточно, придётся прибегнуть к более глубокому убеждению, понимаешь, да?
Ива подалась вперёд, склонившись почти к самому его лицу.
— Но ты ведь скучал по мне, правда? — выдохнула она таким волнующим шёпотом, от которого без всяких убеждений встал бы даже у мёртвого.