Ладони скользнули по её талии, сжались на бёдрах, притягивая ближе. Губы прильнули к губам, с готовностью раскрывшимся навстречу: до дрожи страстно, до сбившегося дыхания горячо.
Вдох — и его губы опускаются ниже, на ощупь, на вкус изучая изумительно гладкую кожу её шеи, её острые плечи и ключицы, в то время как руки нетерпеливо освобождают от ненужной одежды её грудь, открывая новое пространство для прикосновений. Выдох — и уже её руки несдержанно стягивают с него рубашку, сдёргивают ремень, касаются, скользят по коже в лихорадочной ласке: так восхитительно дико, так до безумия жадно…
Он не слишком соображает, как и когда между поцелуями и ласками — то жёсткими, то нестерпимо чувственными — они успевают оказаться на диване: все его взведённые чувства сконцентрированы на одном мгновении: когда Ива обвивает его ногами, когда выдыхает с протяжным стоном, принимая его в себя. Когда стоны повторяются, звучат снова и снова в такт каждому новому толчку.
Время то растягивается, замедляет свой ход, едва ли не останавливаясь, то выстреливает пущенной из винтовки пулей: вот Ива жёстко вжимает его руки обивку дивана, не позволяя освободить их, и дразня, доводя до исступления нарочито медленным, томительным ритмом; вот, сплетаясь руками, телами, губами, сплетаясь дико и страстно, они оказываются уже на полу; а вот её длинные ноги уже лежат на его плечах — кажется, уже на столе, — позволяя ему самому задавать скорость, то замедляясь, то переходя на резкий и неровный темп, задыхаясь в мучительном наслаждении, ослепнув от ярких вспышек под сомкнутыми веками, оглохнув от грохота собственного бешено колотящегося сердца. Захлёбываясь в затопивших все чувства волнах экстаза — до дрожи желанного, до боли восхитительного…
Ощущения отпускали медленно. Дыхание восстанавливалось с трудом. Ромеро не знал, сколько они пролежали вместе вот так — не расцепляя объятий, пребывая в обессиленном блаженном полузабытьи. Кажется, он задремал — на пару минут, не больше. Но когда он вновь открыл глаза, Ивы рядом уже не было. А за окном, уверенно двигаясь к полудню, светило яркое утро.
Хах. Даже не попрощалась. Да и ладно.
И лишь поднявшись и направившись в дальний угол комнаты, чтобы выключить всё ещё работающий телевизор, Ромеро обнаружил оставленную ему «записку», нацарапанную чем-то острым прямо на крышке стола:
«НЕТ».
— Ну, нет так нет, — засмеялся он, довольно потягиваясь.
Что бы это ни должно было означать, спросить было уже некого.
А жаль.
Хотя, что за глупости, о чём тут вообще можно было жалеть? Уж точно не о том, что у него только что была самая охренительная, мать её, ночь — из тех, что стоят больше, чем пара лет, проведённых в развлечениях безбашенной юности. Из тех, которые способны заставить все порножурналы мира стыдливо свернуться в трубочку от осознания собственной бесполезности!
Из тех, за которые полжизни отдашь, лишь бы повторить.
С этими мыслями Ромеро позавтракал вчерашней пиццей из холодильника, с этими же мыслями отправился на дневной обход кладбища. С ними же прошло время и до вечера.
Чёрт, какая же она всё-таки потрясная!
Может, когда у него будет возможность, ему всё же стоит сходить в тот самый клуб в Санта-Монике? А что? Вдруг окажется, что все вампирши настолько же охренительны в постели? Заманчиво. Но вот перспектива проверить, настолько же ли все они сдержанны, чтобы в порыве страсти не впиться партнёру в сонную артерию, выглядит уже куда менее соблазнительно: вряд ли он окажется таким же везунчиком во второй раз.
Хах. Он почему-то только сейчас подумал о том, что Ива даже не пыталась пустить в ход клыки. Ромеро хорошо помнил, что ещё в самом начале хотел попросить её не делать этого. А потом так и не попросил. Как-то быстро не до этого стало, да? Но она всё равно не стала. Почему? Чёрт её знает. Да и какая разница? Ему повезло сорвать чёртов джек-пот, да ещё и увильнуть от налогов с выигрыша, он должен радоваться, а не забивать голову дурацкими вопросами без ответов!