Гаки сгорели, языки пламени слизывали последних мух. А Хиро стоял и смотрел на свою ладонь так, как будто никогда прежде её не видел. Затем сжал кулак, прикрыл глаз и глубоко вздохнул.
Юми снова не думала, а действовала по наитию — она метнулась к нему и сорвала повязку с глаза. Он вскрикнул и попытался заслониться, но она схватила его запястье и отвела руку в сторону.
Под повязкой не было ни бельма, ни пустой глазницы — только опухшая и покрасневшая кожа, как будто кто-то пытался выжечь ему глаз. Местами из трещинок сочились кровь и сукровица. Где-то в болезненно вспухших складках начал скапливаться гной. Юми передернуло — как он терпел такую боль?!
Он попытался отвернуть от неё лицо, но она бережно подула на поврежденный глаз. Ранки и трещины затягивались, кожа разглаживалась, заживая, пока от ожога не осталось ни следа, только закрытое веко с длинными ресницами.
И тогда Хиро открыл глаза. Правый по-прежнему оставался серым, почти серебряным в лунном свете. Второй, заживший, ярко светился и был огненно-рыжим с вертикальным зрачком.
Юми гулко сглотнула, осознавая, наконец, кого всё это время напоминал ей Хиро — мальчишка, чересчур сильный для любого человеческого колдуна. Но она проглотила имя и вместо этого выдохнула:
— Ты — лис... Ханъё.
Он вздрогнул, как будто она его ударила, и вырвал руку.
— Я — человек! А ты... Держись от меня подальше.
Он резко развернулся и пошел прочь, а Юми застыла, как будто чувствуя, что не вправе идти за ним.
Ночь седьмая
Письмо было написано на прекрасной бумаге отличной тушью и изящным почерком, а футляр — перевязан золотым шнуром. Но Юми всё равно хотелось скомкать бумагу и порвать на мелкие клочки в бессильной злобе.
— Она отказывается помочь! — шипела она, сворачивая письмо. — Видите ли, больше не имеет дел с людьми и их потомством! Из-за того, что одна глупая лисица когда-то попалась в ловушку! Сколько веков уже прошло?!
Она не знала, на чем выместить свою ярость, поэтому разразилась потоком беспомощной брани в адрес Инари. Ятагарасу слушал её, склонив голову на бок. Когда она замолкла, использовав весь запас ругательств, он расправил крылья и тихо каркнул.
— Я не могу этого так оставить, — покачала головой Юми.
После той ночи она попыталась поговорить с Хиро, но на двери и окне красовались офуда, защищавшие вход от нечисти. Конечно, её бы эти бумажки не остановили, но Юми поняла, что он не станет с ней разговаривать, и ушла. Но так не могло долго продолжаться — она вспоминала обожженный глаз, и внутри росла тревога. Вряд ли он получил ожог вместе с сотрясением и переломом, когда упал с лестницы. Да и падал ли вообще?..
Юми свернула письмо, ударом ладони вогнала его в футляр и протянула Ятагарасу.
— Передай госпоже Инари, что я шлю ей свои извинения, — не нашла приличных слов для ответа.
Ворон недовольно каркнул — он не любил бывать у лис — но всё-таки вспорхнул со спинки скамейки и схватил письмо.
— Я принесу тебе жертву! — крикнула ему вслед Юми, но Ятагарасу даже не обернулся.
Ей действительно было неудобно перед старым другом, но сама она, застряв в человеческом теле, не могла пересекать границы миров. Когда ворон растворился в ночном небе, Юми повернулась лицом к больнице, выискивая взглядом то самое окно, — оно было темным, но отчего-то ей казалось, что он не спал. Хиро никогда не спал по ночам. Кроме того единственного раза, когда его пришел навестить старший брат...
Ничего страшного, что она не может войти в дверь или окно. Есть немало обходных путей.
Дневной сон
Сад был наполнен тишиной и спокойствием. Кленовые листья горели золотом и багрянцем, ветер шевелил их, но лишь изредка один или два падали на зеркальную поверхность небольшого пруда — разноцветные карпы подплывали к листу, но, поняв, что это не корм, разочарованно махали хвостами. Вдалеке в голубоватой дымке виднелись горы.
Здесь всегда была осень — время неспешного и пышного увядания, когда воздух особенно прозрачен и чист. Время нескончаемой тоски.