— Слухи разносятся быстро, словно пыль на ветру. Многим известно, что ты просила за человеческого колдуна. Известно и то, что Инари отказала тебе.
Улыбка увяла на губах Акуму. Она склонила голову и прикрыла глаза, но пламя костра всё равно проникло сквозь веки, а в уши назойливо лез барабанный бой. Она глубоко вдохнула и постаралась подавить то странное чувство, что подняла голову внутри неё.
— И что, неужели многим ведомо о моем позоре? — едва слышно произнесла она, но Содзёбо, конечно, не пропустил это мимо ушей.
— Достаточно, чтобы среди ёкай пошли слухи. Та, чей долг оберегать всех существ, отдает предпочтение человеческом колдуну.
— Он не человек, — одними губами прошелестела Акуму, потому что больше ей было нечего возразить.
— Человек, ханъё, лис — всё это лишь имена, и они не имеют значения. Тебе не пристало выделять кого-либо. До сей поры так и было. Что изменилось, баку?
Акуму открыла глаза и посмотрела в пламя. Странное дело, теперь, когда она видела всё вокруг, происходящее словно бы отступило на несколько шагов назад. Бой барабанов притих до шума крови в ушах, а танцующие фигуры ёкай расплылись, так что уже нельзя было отличить тэнгу от тануки, а тануки — от куниц.
Возможно, это была магия Содзёбо, который решил переговорить наедине, пускай и у всех на виду. Она точно не знала — здесь всё подчинялось его воле. И пространство, и время.
— У меня нет для вас ответа, уважаемый Содзёбо. Я знаю лишь, что должна помочь ему. Не в моих силах смотреть, как люди истязают его, и оставаться в стороне.
Содзёбо склонился и отеческим жестом взял её за подбородок, и Акуму подняла на него лицо, подчиняясь легчайшему толчку. Старик смотрел на неё с непонятным выражением в желтых, лишенных белка и радужки глазах. Его лицо, исполосованное морщинами, не выражало ничего, но отчего-то ей показалось, что от старого ворона волнами исходит печаль.
— Вы, баку, удивительнейшие из существ. Вы стары, как горы, и одновременно вечно юны. Ваша память подобна людской — со временем она тускнеет. Кто создал вас такими — то мне неведомо. Но это ваше проклятье. И одновременно — благословение.
— Но я всё помню, с того самого дня...
— Нет, — старик покачал головой. — Ты знаешь, но не помнишь. Тебе ведомо, что происходило с тобой и миром в те далекие годы. Но ты не помнишь чувств, что когда-то давно будоражили твой разум. Прислушайся, Акуму. Попытайся вспомнить.
Акуму на миг закрыла глаза и попыталась воскресить в памяти, что чувствовала до того, как заняла место Минами Юми. События предстали перед ней ярко, но вот чувства... Чувства казались полуистлевшей гравюрой.
— То-то же, — Содзёбо удовлетворенно кивнул, верно истолковав её молчание. — Отчего-то мне кажется, что именно поэтому вы способны так долго находиться подле людей — вы не помните боли, что они вам причинили. Быть может, дело в вашей способности поглощать сны — то мне неведомо. Но лишь одно я знаю точно — это тебя и погубит. Ты уже встала на эту тропу, Акуму. Не иди по ней дальше в лес. Не жертвуй собой и тем, что тебе дорого, ради одного мальчишки.
Содзёбо отпустил её подбородок и погладил по щеке — когти нежно скользнули по коже. Может быть, старый ворон и не выражал своих чувств открыто, но в каждом его жесте и слова скользила такая ощутимая забота, что человеческое сердце сжалось в груди. Желтые глаза требовали от неё согласия, но Акуму ничего не могла предложить ему в ответ.
— Простите мне мою дерзость, уважаемый Содзёбо, — Акуму переместилась и склонилась в самом глубоком поклоне, сложив ладони на настиле перед собой и прижавшись лбом к дереву. — Но я не могу.
Содзёбо молчал. Казалось, в этом мире не осталось никого, кроме них двоих — приглушенные звуки и вовсе замолкли, прочие тэнгу, окружавшие старого ворона, словно растворились в тумане. Только они остались на горе Курама посреди заснеженного леса.
— Ты его любишь.
И это прозвучало не вопросом, но приговором.
Акуму не стала отнимать лба от настила, чтобы покачать головой, только уклончиво ответила:
— Я люблю всех добрых существ. Такой я была создана.
Содзёбо издал смешок — горький и безрадостный.
— Не нужно играть словами, Акуму. Ты понимаешь это и без меня. А скоро поймут и все остальные. Кому как не тебе знать, чем заканчиваются все подобные истории? И что остается мне? Смотреть, как ты спускаешься по гибельной этой тропе. К своей смерти. Вот, разве что, убить мальчишку...