Возвращается, милая девочка. Услышала зов моего сердца. Лёгкий металлический звук показывает, что Жанна отпирает дверь. Маленькое усилие. Готово.
Я сравнительно быстро встаю и прячусь за огромным зеркальным шкафом. Неприлично сидеть, как пень, когда в комнату входит дама.
Дама входит и, остановившись на мгновенье, чтобы сориентироваться в темноте, медленно идёт ко мне. Шутки в сторону — она и впрямь услышала зов моего сердца.
Девушка уже совсем рядом со мной. Мне, наконец, удаётся побороть стыдливость.
— Любимая, — произношу я с соответствующей дозой нежности.
Вместо ласкового мурлыканья — сдавленный крик испуга.
— Милая девочка! — настаиваю я.
И, чтобы пролить свет на наши отношения, зажигаю электрический фонарь.
— Садист! Уберите этот луч!
— Хорошо, — соглашаюсь я с присущим мне добродушием. — Но давайте отыщем сперва деньги.
— Какие деньги?
— За которыми вы пришли. Деньги Маринова.
— Не нужны мне никакие деньги!
— А что же вы тогда ищете? Секретаря партийной организации? Он только что ушёл, старик. Внезапно почувствовал себя неважно и попросил извиниться перед вами. Или нет, как это я не догадался: убийца возвращается на место преступления. Об этом пишут и в книжках…
— Перестаньте! Вы сведёте меня с ума! — стонет Жанна, закрыв лицо руками.
— Тогда говорите! Быстро!
Она отворачивается от луча фонаря, но, встретившись стеклянным взглядом Маринова, смотрящего с портрета, опускает глаза.
Я терпеливо выжидаю. Бывают минуты, когда лучше всего просто молча подождать.
— За деньгами пришла, — выдавливает из себя Жанна. — В сущности, они мои… Он обещал их мне… Обещал купить меховое манто… Значит, деньги эти мои. Я просто пришла их взять.
— А почему вы не сказали мне раньше! Не потребовали своих денег?
— Я подумала… Я подумала… что вы можете подумать невесть что.
— А сейчас как вы полагаете, что я думаю?
Она молчит. А потом опять механически повторяет:
— Он мне обещал… Это мои деньги.
— Опоздали. Мы забрали их ещё утром. Они лежали именно там, где, как вы знаете, должны были находиться. Вот в этом комоде, в тайничке, в ящике для белья. Забрали, чтоб они не ввели в искушение какую-нибудь маленькую воровку.
— Я не воровка… — Голос почти беззвучен. — Деньги мои… Он мне обещал…
— А за что? В награду за целомудрие? И как это вы, не имея ничего общего с Мариновым, побывав у него всего два раза и притом в компании с тётей, знаете, где он прятал деньги? И откуда у вас этот ключ от зимнего сада? И кто именно заставил вас прийти за деньгами?
— Погодите… Я вам объясню…
— Мне надоели лживые объяснения. Объяснять будете в другом месте. Там допросы ведут короче. Без интимностей и интермедий. А сейчас — живо домой! Получите повестку — явитесь.
И — проклятие моей жизни — я снова в одиночестве. Снова мрак — батарейки дорогие. Я прохаживаюсь взад-вперёд, но меня с неудержимой силой притягивает к себе кровать. В ней кроется какая-то зловещая тайна. Решившись на всё, чтобы её постичь, я разваливаюсь поверх одеяла.
Что-то слишком много посещений. Надо бы позвонить — вызвать постового. Ещё бы один человек скучал… А зачем?
Неужто квартира с неприбранной кроватью намного уютней комнаты мертвеца?
Пятнадцать человек на сундук мертвеца. Йо-хо-хо и бутылка рому…Откуда эта лирика? И почему она вдруг всплыла в моей памяти? Не знаю. Должно быть, из букваря. Нет, не буду, пожалуй, звонить. Не такой уж я впечатлительный, что не могу полежать там, где до меня лежала смерть. Сон — это брат смерти, в конечном счёте. Тихо… Даже часы остановились. Спокойной ночи, дорогие слушатели!
И вот снова наступает утро. Утро чуть светлее вчерашнего. Туман рассеялся. Конец мрачному лондонскому фону — столь подходящему для распутывания историй. Глядя на мокрые деревья, растрёпанные вчерашним ветром, я набираю номер дирекции и вызываю своих людей. Они приезжают быстро — настолько быстро, что у меня даже не хватает времени побриться в ванной комнате Маринова и понюхать его французский одеколон. Я трогаю заросшее щетиной лицо и, задумчиво осматривая комнату, говорю лейтенанту:
— Надо обыскать. Миллиметр за миллиметром. Раз столько народу продолжает околачиваться вокруг, значит, тут что-то есть… Сначала Баев. Потом Димов. И, наконец, эта студентка. Как ты думаешь, а?